Мишель отодвинул тарелку, стакан и столовые приборы, поставив их поближе к Норману, а потом взял со стола газету и показал ее другу:

— Смотри! Ты знаешь, кто этот человек?

Норман увидел фотографию лежащего на спине человека с вытаращенными глазами. Его голая грудь была испачкана кровью, острый предмет воткнулся между шеей и ключицей. Заголовок гласил: «Таинственное преступление в пещерах Диру: сержант Карагеоргис из полицейского участка Аэрополиса убит маньяком».

Норман покачал головой:

— Я его никогда не видел. Ты уверен, что знаешь его?

— Богом клянусь! Он постарел, волосы поредели, усы поседели, но говорю тебе: это он. Я видел его в ту ночь. Он и еще один полицейский отвели меня в камеру для допроса, а прежде пытали фалангой.

— Странно.

— Погоди. Дай почитать. — Мишель торопливо, сосредоточенно и с жадностью пробежал статью глазами, после чего уронил газету на стол и залпом выпил свое вино.

— Эй, давай потише, ты эту штуку плохо переносишь.

Мишель подвинулся вперед, схватил друга за руки и приблизил свое лицо к лицу Нормана, пристально глядя на него широко раскрытыми глазами.

— Возможно, Клаудио жив, — прошептал он.

— Вино ударило тебе в голову.

— Так оно и есть. Смотри сюда: двадцать дней назад в Парфенионе, в Аркадии, убит еще один полицейский, Петрос Руссос, коллега Карагеоргиса, пятнадцать лет проработавший с ним бок о бок в центральной полиции Афин. Другими словами, оба они были прямыми подчиненными Караманлиса. И посмотри-ка, кого направили руководить расследованием — лично Павлоса Караманлиса. Он сейчас находится в Аэрополисе в нескольких километрах отсюда. Все эти люди связаны с событиями в Политехническом.

— Но при чем тут Клаудио? Не понимаю, при чем тут Клаудио?

К ним подошла девочка с коробкой сластей:

— Мистер, не хотите купить лукума?

— Нет, сокровище мое.

— Клаудио мертв, Мишель. Мне сказал об этом отец, когда вышла та статья в газете. Он поведал мне также, что история о покушении — вероятно, уловки полиции, благодаря которым смогли исчезнуть без следа два нежелательных трупа. Смирись.

Мишель продолжал пробегать глазами газету.

— Быть может, это всего лишь сенсация, а может, что-то большее, но, думаю, вскоре все прояснится.

— Может быть…

— А решение загадки кроется в словах, обнаруженных возле трупов Руссоса и Карагеоргиса: «Я нага и мерзну». Это послание, понимаешь? Несомненно, это послание. И если нам удастся расшифровать его, то мы доберемся до убийцы и поймем причину, заставляющую его убивать с подобной жестокостью.

Норман внезапно потемнел в лице:

— Послание… Совсем как в произошедшем с моим отцом. Но тогда убийцей может оказаться один и тот же человек… Ты думаешь, Клаудио вернулся убить своих мучителей, не так ли?

— А ты думаешь, все это — лишь плод моего подсознания, которое не может смириться с тем, что я его выдал, верно? Давай говори, разве не так?

— Но ведь это абсурд, разве ты не понимаешь? Если есть связь между тремя преступлениями, то какое ко всему этому имеет отношение мой отец? Мой отец пытался спасти его: он послал человека на машине… Я был там, он пытался спасти его, говорю тебе.

Владелец прилавка обернулся к ним, посетители за соседними столиками тоже. Норман опустил голову и, не говоря ни слова, снова принялся за еду. Мишель кусал нижнюю губу, пытаясь прогнать прочь слезы, выступавшие у него на глазах.

— У тебя нервы на пределе, — заметил друг. — А теперь ешь: холодная султанка отвратительна на вкус.

11

Скардамула

9 августа, 22.30

Мишель постучал в дверь номера Нормана:

— Я спущусь и выгоню машину. Жду тебя внизу.

— Хорошо, — сказал Норман, — я присоединюсь к тебе через десять минут.

Мишель вывел машину из гаража гостиницы, выехал на улицу и припарковал ее под фонарем, заглушив мотор. Он достал из портфеля статью Периклиса Арватиса «Гипотеза о некромантическом ритуале в одиннадцатой песни „Одиссеи“» и стал читать… Гипотеза Арватиса… Он уже столько раз изучал этот текст. По мнению автора, некромантический ритуал, описанный в одиннадцатой песни «Одиссеи», действие которой разворачивается на краю земли, на берегу Океана, — не что иное, как беседа с оракулом мертвых Эфиры, находящимся в Эпире, ровно напротив островов Ионийского моря, напротив Итаки. Раскопки подтвердили — к оракулу приходили с микенской эпохи, со времен гомеровских героев. В Эфире тек Ахерон, приняв в себя потоки Коцита и Перифлегетона, в Эфире находилось Стигийское болото, а в горных деревнях мертвецов все еще хоронили, положив им в рот серебряную монету достоинством в двадцать драхм… обол Харону, перевозчику мертвых, — а в день поминовения усопших ели сырые бобы… В Эфире время как будто остановилось.

Долгие века это место оставалось магическим и ужасным: именно у берегов Эфиры, возле острова Паксос, капитан корабля, плывшего в Италию во времена императора Тиберия, слышал крик: «Умер великий Пан!»