Читаем Оракул мертвых полностью

Подходя к таверне, он видел через запотевшее стекло черные волосы Элени. Девушка сидела одна, опираясь локтями о столик. Казалось, она наблюдает за тонкой струйкой дыма своей сигареты, тлевшей в пепельнице.

Он подошел к ней сзади и провел рукой по волосам. Она взяла его за руку и поцеловала, даже не оборачиваясь.

— Мне было так важно, чтобы ты пришел.

— Прости, я не хотел, чтобы ты меня упрашивала, просто мне необходимо закончить работу, я ведь собираюсь получить диплом… И это как-никак серьезное намерение.

— Конечно, серьезное. У них здесь есть долмадес, я попросила разогреть. Годится?

— О да, конечно, долмадес меня очень устраивают.

Девушка сделала знак официанту, и тот принес две тарелки и большую сковороду с кушаньем.

— Назначено на завтра.

— Элени, что значил назначено на завтра, а? Что это значит?

— Мы передадим по своему радио в университете обращение, призывая людей ко всеобщей забастовке. Правительство должно сбросить маску и показать свое истинное лицо. Выступят также студенты университетов Салоников и Патр. Мы устроим такую бучу, что о нас услышат по всей Европе.

— О Господи Иисусе, теперь ты собираешься устроить революцию… Значит, на завтра у нас революция… Во сколько, время вы тоже определили?

— Не нужно надо мной подшучивать. Ты итальянец, ты заканчиваешь работу над дипломом, потом ты вернешься домой, найдешь работу… а мы здесь живем в аду. Эти свиньи душат нашу страну, они продают ее по кускам, они торгуют ею, словно проституткой. Многие наши друзья внезапно исчезают только потому, что протестовали, или потому, что являются членами политической партии…

— Но, Элени, у вас ничего не получится, вам не на что надеяться. Здесь как в Южной Америке: американцы не хотят рисковать, они предпочитают военный режим угрозе слева. У вас нет никаких шансов. Все бесполезно, поверь мне.

— Возможно. Однако все уже решено. Мы по крайней мере попытаемся.

— Полагаю, революция не может обойтись без тебя.

— Клаудио, да что с тобой? Куда подевались все твои прекрасные рассуждения о свободе и демократии, о наследии древних, о Сократе и Платоне и вся прочая чушь? Ты говоришь словно служащий кадастра, черт возьми!

Она начинала раздражаться. Клаудио какое-то время смотрел на нее молча — Господи, она прекрасна, как Елена Троянская: гордая и надменная, маленькие тонкие кисти рук, темные глаза, глубокие, словно ночное небо, а кофточка, скрывающая грудь, напоминает драпировки Фидия. Он предпочел бы запереть ее, лишь бы уберечь от опасности.

— Элени, как мне жить, если с тобой что-нибудь случится? Ты ведь знаешь… ты знаешь: я думаю так же, как ты… Но мне невыносима мысль о том, что ты будешь там в опасности. Они разорвут вас на куски, они же мясники, любовь моя! Вы не сможете сопротивляться. Вы уже три дня как протестуете, и первый министр не сможет больше сдерживать военных, даже если он этого действительно хочет. Они нанесут удар стремительно и жестко, и люди оставят вас в одиночестве. Они боятся, у них есть работа, семья, у них так много прошлого и так мало будущего…

Девушка улыбнулась:

— Да ладно. Они ничего нам не сделают, это будет мирная манифестация, говорю тебе. Мы не вооружены.

Тут в заведение зашел бродячий музыкант и заиграл на бузуке. Некоторые посетители присоединились к нему и запели «Аспра, кокина, китрина» — мелодию, которую Клаудио и Элени столько раз пели с друзьями и которая сейчас звучала для них особенно трогательно. У Элени заблестели глаза.

— Сколько раз мы ее пели… и она по-прежнему прекрасна, тебе не кажется?

— Элени, послушай, уедем со мной. Бросим все и отправимся в Италию. Мы поженимся, найдем работу, все будет хорошо…

Девушка покачала головой, и волосы упали ей на глаза, волной легли на щеки и на шею.

— У меня есть более заманчивое предложение. Пойдем ко мне домой. Мария ушла в кино со своим молодым человеком, они не вернутся до полуночи. Займемся любовью, Клаудио, а потом ты проводишь меня в университет. Я не могу упустить такой день… Великий день, когда вся молодежь страны поднимется на мятеж… Быть может, и люди последуют за нами, я еще не утратила надежды.

Они вышли на улицу, и Элени подняла глаза к ясному небу:

— Смотри, завтра будет солнечно.

Она разделась перед ним без колебаний, забыв о врожденной стыдливости, которую всегда проявляла. Она позволила ему смотреть на себя и испытывать желание, гордая своей красотой и храбростью, — она сидела на краю постели при слабом свете ночника. Клаудио опустился на колени, нагой и трепещущий припал к ее ногам и стал целовать их, он положил ей голову на колени и ласкал ее стан руками, потом склонил ее на постель и сжал в объятиях, накрыл ее широкой грудью и плечами, словно хотел спрятать ее в своем теле. Но ночная тьма стояла у него за спиной, давящая, словно камень, холодная, как нож.

Время от времени он слышал отдаленный гул, похожий на раскаты грома или удары колокола.