Читаем Оракул мертвых полностью

— Нет. Не можем. Наш специальный агент не имеет права выступать свидетелем, и мы не станем раздувать скандал из данного происшествия при данных обстоятельствах, в данной стране. Последствия невозможно предугадать, мы даже рискуем выходом Греции из числа наших союзников. У нас связаны руки, сынок. К сожалению, тебе придется смириться. Это очень печальный для тебя опыт… И для меня тоже, поверь. Я сделал все, что мог.

— Понимаю, — сказал Норман, кажется, покорившись. — В таком случае прощай.

— Куда ты?

— Я возвращаюсь в Англию. Не хочу больше оставаться здесь. Я уеду, как только будет подходящий рейс.

— А твоя учеба?

Норман не ответил.

— Ты придешь со мной попрощаться?

— Не знаю. Но если не приду, не обижайся. На тебя я не злюсь. Я зол на весь мир и на себя самого. Я хочу лишь забыть, но не знаю, удастся ли мне. Прощай, папа.

— Прощай, сынок.

Джеймс Шилдс встал, чтобы проводить сына до дверей, и, когда тот уже был на пороге, неожиданно сжал его в своих объятиях.

— Забудь об этих днях, — проговорил он, — ты молод.

Норман высвободился.

— Молод? Господи, да во мне больше не осталось молодости. Я все потерял.

Он вышел на улицу и торопливо зашагал к автобусной остановке. Отец наблюдал за ним из окна кабинета, пока юноша не пропал из виду.

Джеймс Шилдс никогда прежде не задумывался о том, что сын тоже может косвенно пострадать из-за его профессии. Он всегда держал молодого человека на расстоянии и никогда не препятствовал его увлечению археологией, хотя и считал ее занятием столь же дорогостоящим, сколь и бесполезным. А теперь по странной случайности их жизни опасно переплелись и возникла угроза столкновения. Сам он, видя отчаяние сына, внезапно ощутил сочувствие к жертвам, досадно компрометирующее его. Они больше не были безымянными трупами, подобными множеству других, к которым он на протяжении всей своей карьеры относился с цинизмом, ибо привык ставить на первое место благо государства. А слезы Нормана заставили его почувствовать, как дорог ему сын, так нуждающийся в помощи, открыли для него возможность сближения после неразрешимых противоречий, в последние годы разделявших их — непокорного, независимого юношу, полного презрения, и его самого, верного традиционным представлениям, всегда господствовавшим в их семье. Однако это к лучшему, что Норман уезжает и возвращается в Англию. Время залечит раны. Весьма вероятно, он найдет девушку, которая поможет ему позабыть страшные дни.

Норман заперся в своей маленькой квартирке в Кифиссии, собрал кое-какие пожитки в рюкзак, подсчитал оставшиеся финансы и понял — их, конечно же, недостаточно для покупки билета на самолет и даже на поезд.

Он решил ехать автостопом, лишь бы не просить денег у отца.

Сон его был беспокойным, полным тревожных видений: то машина, начиненная тротилом, разлеталась на тысячи истекающих кровью кусков, то он устроил засаду Караманлису и убил его, выстрелив ему в спину несколько десятков раз. Он видел, как безжизненное тело капитана подпрыгивает при каждом выстреле, видел его лицо, превратившееся в кровавое месиво, раздробленную грудную клетку, всегда безупречную форму, испачканную кровью и грязью. Несколько раз он просыпался в холодном поту.

Когда наконец настало утро, Норман вышел из дома, оставив ключи и конверт с оплатой за последний месяц под дверью консьержа. Было темно, улицы все еще оставались пустынными и безмолвными. Он добрался до маленького бара, только что открывшегося, и сел за столик, собираясь выпить чашечку кофе и съесть два бублика с семенами фенхеля. Они всегда были такими вкусными, свежими и хрустящими, сразу из печи. Он столько раз лакомился ими вместе с друзьями, вот за этим самым столиком. Больше никого не осталось, не считая Мишеля, но искать его теперь не имело смысла. Мишель прячется где-то во Франции, снедаемый угрызениями совести и стыдом, — что толку своим присутствием требовать с него отчета за то, что он не смог выстоять, что он оказался недостаточно сильным? Мишель тоже имеет право забыть. Кто знает, быть может, однажды им хватит смелости где-нибудь случайно встретиться, и тогда они сделают вид, будто ничего не произошло. Они вспомнят старое доброе время, момент их знакомства в Эпире, вечера в таверне, учебу, девушек…

Он вышел на улицу — в холодном блеске вырисовывались на фоне пепельного неба очертания горы Гимет, — надел на плечи рюкзак и отправился на север. Его подобрал грузовик, перевозивший стадо овец на пастбище в Фессалии. Норман залез в шаткую кабину и устроился на сиденье, обхватив ногами рюкзак. Блеяние овец, болтовня водителя, шум старого, задыхающегося мотора и расшатанных досок не нарушали глубокого молчания, царившего в его душе, скорбь его застывшего в оцепенении взгляда.

Он миновал Фессалию и Македонию, пересек границу в Эвзони и проехал Югославию в болгарском грузовике, перевозившем мясо в Италию. В Австрии и Германии он ночевал в дешевых мотелях и на станциях техобслуживания. За три дня и три ночи добравшись до берегов Ла-Манша, он наконец оказался в Дувре, белом от снега.