Карьеризм всегда был карьеризмом. Но советский лидер рвался к власти, не отделяя себя от вассалов, а тащил их за собой. Начальники были в заоблачной выси и вместе с последним вахтером – одновременно, ибо они управляли всем процессом, будучи сами исполнителями воли Высших Сил. Теперь начальство живет своей жизнью, отхватывает куда больше, но не нуждается в свидетелях своих побед. А трудовой коллектив перестал быть материалом для манипуляций, он стал практически обузой. Не все помещения из-за них можно сдать под банки и сауны, плати им зарплату, изыскивай, можно сказать, средства, да они еще на еще не сгоревших приборах израсходуют электричества больше, чем они все стоят вместе со своими результатами, отчетами и выходами в практику. Да и вообще, вся эта наука проржавела, почти как черноморский флот, и делить-то нечего. Как там раньше? Может, это было у пиратов – капитан… последним покидает судно… А теперь надо успеть первым продать его на металлолом.

Гражданское общество

У человека, нормального, с неизвращенной психикой и не законченного циника, у человека, имеющего советский или аналогичный жизненный опыт, при одном упоминании об общественных организациях, легальных по крайней мере, возникает стойкое физиологическое чувство омерзения, как при воспоминании об общественных сортирах той поры.

Мне вот этим летом довелось побывать на собрании московской группы российского Союза писателей. Поясняю, некогда грандиозный и одиозный Союз писателей СССР распался на несколько враждующих между собой союзов, утративших какую бы то ни было реальную власть и воюющих между собой только за меру приближенности к материальной базе бывшего монстра.

Зазывали милые дамы на собрание невероятно настойчиво, несколько раз звонили, впервые за годы моего там членства. Я поняла, что летом трудно набрать кворум для каких-нибудь с позволения сказать, решений. Дама там заправляет, вроде, вполне приличная, Битов говорит, что даже написала что-то весьма пристойное, я из вежливости решила пойти, исполнить свои обязанности, хоть никогда не пробовала даже поинтересоваться своими правами.

Собралось человек пятнадцать. Почему-то этого хватило. Вместо одного уважаемого господина, сраженного инсультом, присутствовала его весьма интеллигентная жена. Был мною узнан один очень хороший поэт, насколько мне известно, давно проживающий в Штатах. Был там еще румяненький и громко сюсюкающий с оказавшимися поблизости «статистами» о каких-то своих семейных фирменных курьезах – православный священник-мемуарист. (Его чудесным образом благоденствующая при всех режимах семья прославилась тем, что у них бомжевала-доживала свои дни Анна Ахматова, так что привычка выдавать сериалы легенд и мифов не утихает и поныне, и, если прислушаться, можно ознакомиться с содержанием новых сезонов). Было еще несколько мнимо узнаваемых очень интеллигентного вида персонажей. Вела собрание вышеупомянутая дама, а две ее приспешницы, писательница и поэтесса, ассистировали. В чем-то она отчитывалась, этот обломок союза писателей делает упор на внимание к провинции, они разъезжают по страшноватой стране и в курсе бытия за пределами столицы. Вот, издали на средства каких-то незримых спонсоров сборник. Два тома, один – поэзия их знакомых, другой – проза их знакомых. Провели какие-то утренники и субботники, – слушать не требуется. Все сидят и разглядывают помещение – огромный зал в знаменитой помещичьей усадьбе, где раньше размещался грозный союз писателей СССР со своими то ли начальниками, то ли вассалами, – иностранной комиссией и прочими судьбоносными карательными подразделениями и кормушками. Паркет выщерблен как на пепелище, лепнина на потолке цела, могучие кресла способны выдержать дедушку Крылова, но все, что уцелело, свидетельствует лишь о высоком качестве рабского труда при царизме…