Читаем Оперетта полностью

Серафима Александровна Бельская — первая русская «каскадная» артистка (в профессиональном понимании этого термина) и опереточная «травести». Она приносит на сцену исполнительский «шик» и многие западные черты, которых нет у Зориной. Исполняя роли и «героического» плана и чисто «каскадные», она пытается продолжить на московской почве линию французской оперетты. Бельская берет от нее чисто внешнюю манеру — умение носить костюм, «подать» вокальный номер, блеснуть танцем, блестяще провести комедийную сцену. Но французский стиль, в условиях оперетты Лентовского, мало убедителен, и Бельская идет на значительное опрощение создаваемых ею образов. Актриса бесспорно блестящего дарования, она не дала опереточной сцене всего того, что могла, заслоненная «созвучным времени» талантом Зориной. Но уже на закате своей сценической деятельности, выступая на сцене наряду с новым поколением опереточных актрис, она поражала зрителя виртуозной техникой и ощущением жанра в чистом виде. О ней, уже почти потерявшей голос (кстати сказать, особыми вокальными данными она никогда не обладала), уже сходящей со сцены, печать писала: «Но кто все дело поднял, всем буквально показал, в чем оперетная "суть", как в оперетке надо держаться, играть, говорить и петь, так это Бельская... У нее осталась ее манера ходить, говорить, фразировать. Эта своеобразная манера "ломаться" ей удивительно идет. Сколько в ней du chien!»^[220]

Чистый французский «каскад» — не в стиле театра Лентовского, он слишком тонок для восприятия его аудитории. Она требует большей, если так можно выразиться, прямолинейности и незамысловатости рисунка, она заставляет до максимума подчеркнуто вести линию опереточного образа, чтобы сделать его доходчивым. И популярная у своего зрителя Бельская неизменно проигрывает, как только ей приходится выйти на соревнование в одном и том же репертуаре с наезжающими время от времени в Москву французскими опереточными актрисами.

Разница в манере исполнения бросается в глаза даже при сравнении Бельской с Монбазон, французской актрисой, долгие годы гастролировавшей в Петербурге и в провинции. Сравнивая обеих в роли «Жильетты из Нарбонны», печать^[221] указывает, что «Бельская сделала нежную и наивно-хитрую Жильетту неузнаваемой, и, конечно, видевшие в этой роли г-жу Монбазон могут только удивляться, до чего доходит о п е р е т о ч н о е м о л о д е ч е с т в о». ^[**]

В еще большей степени примитивизация рисунка типично французских ролей обнаружилась при сравнении той же Бельской с хорошо известной Петербургу, а позднее и Москве — Жюдик. «Нитуш», впервые показанная в Москве в 1887 году, считалась одной из «коронных» ролей Бельской, причем даже была переименована в ее честь в «Серафиму». Москве, бурно воспринявшей эту легкую комедию с пением и вознесшей Бельскую, предстояло позднее увидеть в заглавной роли Жюдик. Тончайшее кружево ее комедийного рисунка, поражающая нюансировка в каждой детали и не позволяющая ни на секунду снижения легкость обрисовки образа — стали для Москвы откровением. Уже тогда ее исполнение обнаружило, какую незначительную роль играет в русской оперетте мастерство французского стиля, не получившее в художественной практике надлежащей опоры.

Эта разница может быть прослежена на ряде работ, из которых мы остановимся на оперетте «Жена папаши» («Femme à papa»). Молоденькая девушка, институтка, почти ребенок, выходит замуж за барона. По ходу действия она поет куплеты, полные наивности и грусти, представляющие рассказ о себе. Жюдик передает эти куплеты с неподражаемой трогательностью, осмысляя каждое слово и пропитывая их подкупающей искренностью. И когда ее собеседник прерывает эту детскую повесть, говоря, что ему скучно слушать, она умоляет его прослушать второй куплет и продолжает свою повесть, глотая слезы.

Эта деталь, типичная для французского исполнительского стиля, имеющего, как мы знаем, крепкие корни и традиции эстрадной chanson, совершенно теряется у Бельской. Для нее, — и это типично для последующих опереточных артистов, — куплеты баронессы — «проходной» номер, сделанный совершенно безучастно, без единой краски, потому что «русский каскад» этой стороны опереточного жанра не раскрыл. «Каскад» пошел по линии внешней, по линии специфического «шика». Но и здесь его направление резко отлично от французского.