Читаем Операция Энтеббе полностью

Я сказала: "Предположим, что вам, вашему "Фронту" и прочим врагам Израиля в арабских странах и других местах удастся, Боже сохрани, разрушить Израиль, и уцелевшие евреи опять рассеются по всему миру. Что вы будете делать? Похищать самолеты, чтобы помочь еврейскому народу вернуться в свое отечество? Или вы делаете это только для палестинцев?" Он сказал: "Я согласен, что вы должны иметь свое государство". Я спросила: "Вы за существование Израиля?" Он ответил: "Да, разумеется. Но либо палестинское государство должно существовать рядом с вашим, либо вы должны жить вместе, в одном государстве". Я сказала: "Это идет вразрез с идеями тех людей, которым вы служите и для которых рискуете жизнью. Они не признают права Израиля на существование". Он ответил: "Я не отвечаю за весь "Фронт". У меня свои собственные взгляды. Вы когда-нибудь видели лагеря палестинских беженцев? Вы когда-нибудь видели, как живут в них люди? Вы видели их детей?" — "В конце концов, — сказала я ему, — ближневосточная проблема будет решена. Война не может продолжаться вечно. Что вы будете делать тогда? Куда направитесь?"

Он был почти оскорблен. "Я немец. Я люблю свою страну. Не такую, как сейчас. Я хочу другой Германии. Я живу в подполье, в постоянной борьбе. Немецкая полиция ищет меня. Я знаю, что в конце концов меня убьют или посадят в тюрьму на долгий срок. У меня такое чувство, что это произойдет очень скоро… мое время уже кончается".

Я сказала: "Вы растратили себя понапрасну, молодой человек. Если бы вы изучали что-нибудь полезное, вы с вашим умом могли бы служить человечеству куда лучше, чем похищая самолеты. Вы растрачиваете свои силы впустую".

Он ответил: "Я много учился, хотя и молод". "Может быть, — ответила я. — Но вы себя растрачиваете и не применяете свои знания как должно". Он помолчал. Я сказала: "Скажите мне правду. Как вы себя чувствуете, стоя здесь со взведенным автоматом перед женщинами и детьми? Если вы хотите бороться с нами — у нас есть солдаты. Почему вы не сражаетесь с нашими солдатами?" Он опустил глаза. "Поверьте мне, я себя чувствую очень нехорошо…"

Все эти годы я не могла постичь Катастрофы. Год за годом я читала об этом книги, смотрела фильмы, слышала показания очевидцев — и не понимала. Почему евреи так покорно шли в газовые камеры? Почему они вели себя, как овцы на бойне, когда им уже нечего было терять? Мне нужен был этот кошмар в Энтеббе, чтобы все это понять, и теперь, только теперь я поняла. Легко обманывать людей, когда они так хотят жить. Евреи не знали, что им уготовано, и верили в эту ложь о трудовых лагерях, о бане, через которую надо пройти. Нас тоже было легко обмануть. Немка — это дикий зверь, омерзительная как человек и как женщина. Но она менее опасна, потому что сразу ясно, что она такое: на ней нет никакой маски. Мне бы и в голову не пришло разговаривать с ней. Она — откровенный враг. Но у немца были такие приятные манеры. Это был скрытый враг, искушавший свои жертвы, желая заставить их поверить в его добрые намерения. Спокойный, приятный, любезный! После разговора с ним я обвиняла себя: "Ты ему поверила! Он сумел тебя обмануть!"

Если бы он приказал нам идти туда, где с автоматами наготове нас ждали бы его коллеги, мы бы пошли. Потому что он умел улыбаться и притворяться. Он не упускал возможности сказать нам: "Вам не о чем беспокоиться. Все в порядке. С вами ничего не случится. Не бойтесь. Ваше правительство согласится на обмен, и вы поедете домой".

Мы так хотели верить, что он не похож на других, лучше и гуманнее их что мы верили ему. Это так легко — поверить!.. Если бы у нашей истории был другой конец, этого "хорошего немца" не пришлось бы заставлять стрелять. Он стрелял бы в нас и наших детей или взорвал нас гранатами и взрывчаткой — он сделал бы это сам. Я впервые поняла Катастрофу…"

Узи Давидсон тоже делал заметки:

"В последнюю ночь нашего плена я читал о Черчилле-и вдруг услышал снаружи выстрелы — два, три, потом еще один. Я поднял голову и увидел, что похитители вскочили со своих мест. Мы находились в конце зала. Я понятия не имел, что происходит. Я подумал, что кто-нибудь из угандийцев случайно выстрелил, и испугался, что из-за этого возникнут неприятности.

Через несколько секунд вся наша семья поползла к туалету. Там была стена, за которой мы могли спрятаться. Мне казалось, что там безопаснее. Не знаю, сколько времени мы там пролежали. Наверное, несколько минут. Казалось, что это были годы.

Снаружи усиливался шум, раздавались выстрелы и взрывы. Мы не обменялись ни единым словом. Террористов я не видел.

Кто-то в холле поднялся и закричал: "Израильские солдаты! Да, да, израильские солдаты!" И пока я удивлялся, как это человек может кричать такую чушь, я увидел самую поразительную вещь в своей жизни: рядом с нами стоял израильский солдат, йеменит — невысокий, худой, с "Калашниковым", который был больше его самого; и до того спокойный, как будто он просто пришел пригласить нас на чашку чая. Он сказал: "Шалом, ребята. Все в порядке. Спокойно поднимайтесь и идите за мной. Мы отвезем вас домой".