— А ты откажись.

— Нет, это просто невозможно сделать.

— Что-нибудь деловое? Или любовное рандеву?

— Ни то ни другое. Но я не могу там отказаться.

— Ну, смотри, как знаешь. Может, там и важнее. Жениться не собираешься?

— Пока нет.

— Зря. Семья, брат, — великое дело. Упорядоченный быт, домашний уют. И опять же — ячейка государства. — Кравчук произнес это громко и не столько для Николая, сколько для сидевшего за тонкой дощатой перегородкой начальника отдела боевой подготовки — секретаря партийного бюро редакции. «Пусть лишний раз убедится, что я веду воспитательную работу с подчиненными», — решил Кравчук.

Он даже не допускал мысли, что Николай может отказаться от его приглашения. Если бы его самого позвал к себе кто-либо из начальников, Кравчук отложил бы любые дела и пошел. Поэтому отказ Николая обидел его. «Не хочет, вот и врет, что сегодня занят. Ну что ж, была бы честь…» Он хотел уже позвонить жене и снял трубку, но тут же положил ее обратно, решив, что с варениками и горилкой сумеет справиться один.

6

Этот вечер у Николая был и на самом деле занят. Еще утром ему позвонила Люся Чубарова. Поговорив о том о сем, пригласила:

— Приходите сегодня. Обычно на день рождения не приглашают, друзья приходят и так, да ведь вы же не вспомните.

— Я и верно не вспомнил бы.

— Вот видите? Мне бы следовало обидеться, да уж ладно — на вас я как-то не умею обижаться. Своей откровенностью вы просто обезоруживаете.

Николай пообещал прийти. Он знал, что там будет и Юля, иначе с какой бы стати Чубарова стала его приглашать. Они были не так уж дружны, хотя Николай глубоко уважал молодую актрису за ее ум и талант.

С Юлей он решил держаться так, как будто ничего не произошло. Вернувшись из командировки, первым делом зашел к ней в отдел, рассказал о поездке. Потом вместе пошли обедать. Подсевшие к ним за столик три молодых и кокетливых лейтенанта хотя и раздражали его своей болтовней, но и хорошо выручали: ему самому можно было молчать. Он догадался, что Юля уже знакома с ними, что это знакомство ничем ему не угрожает. И все же в нем шевельнулась ревность, и он даже обрадовался этому чувству. «Все-гаки она мне далеко не безразлична». Все эти дни, находясь в командировке, он постоянно думал о ней, тосковал без нее, она даже снилась ему. Но он не был убежден в том, что это и есть любовь. О любви у него было свое представление, как о чем-то непременно всепоглощающем и ошеломляющем. Должно быть, это представление сложилось из книг, может быть, даже из одной, в свое время наиболее запомнившейся. Он не знал, что любовь приходит к людям по-разному: на одних обрушивается, как обвал, к другим входит спокойно и осознанно. Он не подозревал, что придуманная солдатом Коломийцевым формула «когда нравится плюс уважение» — может быть справедливой.

После работы он забежал домой, переоделся и пошел в универмаг. Долго толкался у прилавков, не зная, что купить. Наконец выбрал большого плюшевого медведя. Николай от кого-то слышал или где-то вычитал, что все актрисы любят игрушки. На случай, если слух не подтвердится, купил еще коробку конфет.

Когда он пришел к Чубаровой, все уже сидели за столом. Здесь было шесть актеров и две актрисы. Николай всех их помнил в лицо, но по фамилиям знал только двоих. Из «посторонних» были Юля, Тим Тимыч с женой и пожилой мужчина — как выяснилось позже, дальний родственник Люси, рабочий судоремонтных мастерских Иван Прохорович.

Люся усадила Николая рядом с собой, кто-то предложил за опоздание налить ему штрафную, и Тим Тимыч налил чуть не полный фужер коньяку. Николай пытался отказаться, но все стали настаивать, и он выпил «за здоровье и процветание новорожденной». Сразу же почувствовал, что хмелеет, и навалился на закуски.

А за столом продолжался разговор, видимо начатый еще до его прихода.

— Искусство само по себе предполагает некоторый элемент условности, — поучительно говорил молодой актер, играющий обычно героев-любовников. — И в разных видах искусства степень условности различна. На театре это менее заметно, в музыке — более.

— Но мы говорим не об условности искусства, а о его предмете, — возразил Тим Тимыч. — А предметом исследования искусства всегда был и остается человек, его характер, его отношение к окружающему. В этом суть. Абстрактное же искусство, как вы его понимаете, — чушь и шарлатанство.

— Я с вами совершенно не согласен, — не сдавался молодой актер. — Абстракционизм — это прежде всего поиск новых путей в искусстве, новых форм. Согласитесь, что обновление форм — назревшая проблема всех видов искусства.

— Вряд ли. Хотя само по себе обновление форм — явление вполне закономерное. Но речь идет не о форме, а о содержании.

— А разве можно отделить одно от другого?

— Вот именно нельзя. А вы пытаетесь оторвать форму от содержания, поставить ее выше содержания и вне его.

— Что же, по-вашему, ленинская формула «от живого созерцания — к абстрактному мышлению, а от него — к действительности» неверна? — наседал актер.

— Она-то верна, да вы в ней ничего не поняли, — парировал Тим Тимыч.

Спор накаливался, и Люся попросила: