Читаем Окаянные полностью

Он прервался на минуту, задумался, тряхнул головой, будто сгоняя ненужное, вредное.

— Впрочем, в такой буче невинных не сыскать. Каждый в свой окоп спрятался. Ну а высунул голову, подвернулся под наш топор, пеняй на себя… А про могилы да кости, которые архитектор откопал, не брехня, ты прав. Только перекрученное тебе услышать довелось. С ног на голову поставленное. Вот здесь как раз и надо отыскать врага — он сработал. Археолог тот, Стелецким он звался, думаю, жив до сих пор. Действительно, нашёл он склепы в церковных подвалах. Но это оказались захоронения священников, которые жили при церквах и умирали там. Естественно, в подвалах тех же церквей их и хоронили. Обычай такой. Ясно? В своих записках инспектору он и сообщил, никаких тайн не творя. В газетах про то писалось и не только в нашей России, Стелецкий — археолог с мировым именем. Но, как всегда, бестолковые или вредители советской власти переврали, присочинили религию, мистику напустили про призраков да привидения.

— Выходит, вы всё знали про это?

— Читал, конечно.

— А что ж меня пытали?

— В сон клонило, решил развеяться твоей сказочкой. Но ты не вздумай на меня обижаться, Сава. Я вот что тебе скажу. — Ягода плеснул в рюмку остатки коньяка, не без сожаления отставил в сторону пустую бутылку. — Если бы никаких сказок об этом не складывалось, их следовало бы выдумать. И чем страшней, чем больше в них было бы тумана, коварства и тайн, тем лучше. Нет ничего желанней, нежели запретное и секретное.

Он опрокинул содержимое рюмки в рот, будто подвёл черту под разговором, и подошёл к окну.

Рассвет подбирался к безлюдной площади. Ветер гнал жёлтые грязные листья.

— Знаешь, как создавалась наша контора? — вдруг бросил он за спину, не оборачиваясь.

— Товарищ Ленин…

— Правильно, Ленин поручил Феликсу подготовить проект документа и дал ему в помощники товарища Каменева. Не то, чтобы Ленин не доверял Дзержинскому. Лев Борисович Розенфельд — чуешь? — юрист по образованию. Умнейшая голова! В этом плане он ни в чём не уступал Ильичу, а до революции они спорили меж собой, аж искры летели, до ругачки доходило, но при этом друг друга уважали.

— Вот ведь как.

— Опасался Ленин всё же, что Феликс перегнёт палку, сочиняя положение о вэчека.

— Как это перегнёт?

— Ленин же из интеллигентов. Ты же должен знать. Из дворян он. Брата его старшего царь казнил за бомбы. Вот он и не хотел, чтобы подозревали его, мол, мстит Ильич за брата, наделяя вэчека неограниченными полномочиями в борьбе с контрреволюцией. Народ-то как размышляет: кто б бумагу не писал, а у власти стоишь, значит, ты есть автор. Только, как ни мудрствовал Ильич, документик получился жёсткий. Заграница о красном терроре заговорила. Вот тогда Ленин снова вернулся к прежнему — приказал вэчека переименовать в гэпэу и урезать карательные функции.

— А чё на них глядеть, на эту заграницу? — не сдержался финн. — Мы в своей стране что хотим, то и делаем. Они же, вражьи хари, и толкают на оборону.

— Правильно.

— Они же нас военными провокациями на всех границах терзают.

— Согласен. Поэтому новый документ о нашей старой конторе с новым названием, хотя вначале и пробовали покусать, но Феликс быстро всех недовольных одёрнул и возвратил всё на свои места. И товарищ Ленин тут же забыл и к этим вопросам больше не возвращался.

— Заболел?

— Заболел, да и некогда. Другие дела допекали. А главное, он с товарищем Сталиным больше советоваться стал.

И смолк, ткнувшись в окно, словно высматривал в опадающих обрывках ночной простыни кого-то прячущегося, скрывающегося.

— Преподнесли вы мне очередной урок, Генрих Гершенович, спасибо. — Саволайнен давно поднялся с дивана и теперь жался ближе к порогу, ожидая команды.

— Революции, Сава, все нужны. Без дзержинских и Каменевых, Троцких и Менжинских не обойтись, даже если б некоторым и хотелось. Тут смешались все, и ангелы, и демоны, и праведники, и грешники. Потом точки ставить будет тот, кто выживет, кто победит. Главное у нас, когда приболел Ленин, товарищ Сталин есть. Он могучим своим кулаком и мудрым разумом никому не позволит смуту крутить, всех расставит и одёрнет, если надобность возникнет.

— В демоны да в ангелы, мы вроде как верить не приучены…

— А ты, Сава, во что веруешь? — резко развернулся Ягода; это был совершенно другой человек, казалось, бессонная ночь ни в коей мере не сказалась на его самочувствии, а выпитый коньяк только придал бодрости и ясности уму.

— В советскую власть.

— Верно сказано, — одобрил Ягода. — Другого от тебя я и не думал услышать.

Он шагнул к столу, присел и вдруг обмяк, словно несколько минут длившаяся уверенность покинула его; уронив на стол голову и обхватив её руками, едва слышно зашептал:

— Черти, ангелы, серафимчики… бухарники, троцкисты, шовинисты… чёрт возьми, сколько же вас…

— Я могу идти, Генрих Гершенович? — заторопился курьер.

— Иди-иди, Сава, — не подымая головы, буркнул Ягода и полез расстёгивать пуговицы на груди гимнастёрки. — И капканы на крыс не ставь.

— Что? — не понял тот.

— Капканы в контору не волоки! Дыры забей, если найдёшь, и не мучайся.