Читаем Огненный крест полностью

Хлопать, как при большевиках, дверью не стал. Внес ответное предложение, так сказать, встречный план: сделать Финкельштейна трижды героем – России, Египта и Берега Слоновой Кости.

О православии, язычестве и любви к животным.

В прижелезнодорожном поселке, где у меня изба, огород картошки и высокие тополя, живут две женщины. Пожилые. Друг на друга наговаривают, будто бы каждая наводит порчу. Одна из них, Людка, прочитала в рекламной газете «Гостиный двор» о провидице, которая порчу снимает. Как раз Людка получила перевод от московской сестры 15 тысяч рублей – «на жизнь». И проездила к провидице все пятнадцать тысяч, а порча осталась.

Еще в доме у Людки семь кошек, «валят» где ни попадя, вонь стоит невыносимая. Приезжают к Людке предприниматели – племянники из Тюмени, привозят продукты. Сумку с продуктами передают своей тетке у ворот, в дом не заходят.

Людка пишет стихи, читает их моей знакомой Лиле. И говорит Лиле, что по ночам она разговаривает со Всевышним. Он, Всевышний, пообещал, что возьмет её к себе! Лиля сказала: «Люда, возьми меня с собой заместительницей, вдвоем будет веселее!»

О «политыческом» моменте.

Площадь с памятником Ленина. Вспомнилось, как на заре перестройки шел здесь в задумчивости, коптя сибирские небеса болгарским «Опалом». Дежуривший возле памятника милиционер сделал строгое внушение: «Как не стыдно, гражданин! Курите в таком святом месте! Загасите сигарету немедленно!»

Иду возле памятника «ноне». У подножия мощного гранитного постамента, где подсветка из фонарей и прожекторов, в вольных позах прикольного и нечесаного вида «ребятки». Зачем-то при рюкзаках и расшнурованных, небрежно надетых кроссовках. Мимо проходит семейная парочка с дитём, девчушка лет пяти-шести произносит: «Мамочка, это что – дискотека?!»

На мебельный комбинат приехали немецкие инженеры устанавливать закупленное в Германии оборудование. Говорят: «Забавный вы народ, русские! Из хороших досок делаете заборы, а мебель – из опилок!» Дураками назвать нас постеснялись.

Россия ты, Рас-се-я!..

* * *

Скушно на этом свете, господа!

Открыл Николая Васильевича Гоголя. Когда печаль заберется в душу, беру с полки этот синий гоголевский томик. «...Сегодня мне всю ночь снились какие-то две необыкновенные крысы. Право, этаких я никогда не видывал: черные, неестественной величины! Пришли, понюхали – и пошли прочь».

Публика наша разделена: на так называемых «успешных» и на «злостных неплательщиков». Вторых числом много больше. Первые токуют по кухонному радио – о своем. Анталия, Багамы, Кушевар какой-то. Где он, этот Кушевар? Вроде неплохо знаю географию. В Швейцарии, что ль?! А во Франции! А Шпицберген с угольком в шахте, да со стахановским отбойным молотком – не хотите ли!? Но токуют, токуют, брызгают то смехом, то с таким же брызганьем желчного – сожалеют, вздыхают. Кухонные повседневные страсти. Скушно, господа! Но они нагло так, беззастенчиво (откуда застенчивости взяться?) о «курсах» доллара, евро, фунта и, что особенно занимательно, о матерщинном – УЕ.

И вспоминается анекдот из старой «чапаевской» серии: «Это не задницы, это у них, Петька, морды такие!»

Утро. Пасмурно. Мокрый лист устелил асфальт тротуаров. Бегут «злостные неплательщики». Куда? К какому кассовому окошку?

Думаю о давнем – настоящем. Сиреневый май. Юность. Соловей на черемухе. Черемуховая прохладная ночь. А губы девушки сладко солоноваты. И вся она – после вечерней смены на льнозаводе – в завораживающем облаке полевых трав. Темнеет заветная калитка её домика. Где-то через станцию стучит поезд. Стоим, прижавшись, до первой рассветной росы. И вот – полоска зари все алей и пронзительней. Надо, надо и прощаться – опять до предстоящей ночной майской услады.

Кипень сирени в палисаднике. Киноафиша, что напротив, уже видна – «Весна на Заречной улице». Соловей... Кажется, что навсегда и навеки!

* * *

Г.Г. Волков – в Тюмень Н.В. Денисову. 28 октября 2004 года.

«...Уже давно получил «Тюмень литературную» и твое письмо, а собраться и ответить все некогда. Да и годы нас не жалеют. Аннушка едва ходит, её уже одну оставлять нельзя. Моя Катя еще хлопочет, в особенности, когда являются внуки. Они заранее звонят, спрашивая – «можно ли прийти на обед?», а это значит, что дед Жорж должен пойти купить картошки, которую они любят жареную, им делается бифштекс, а мне – что остаётся (шучу). Так что их приход – это для меня «лишняя» беготня.

Дела у Рудневых не поправляются. Из нефтяной компании, где Ги работал, выбросили в итоге «чистки», о которой я писал в предыдущем письме, около двадцати тысяч работников, в том числе и двоих Рудневых-варяжцев – отца и сына...