Читаем Огненная дева полностью

– О господи, – простонала Тео, сцепив руки за шеей и глядя через выщербленное ветровое стекло. – Ты понимаешь, в каком полном дерьме я оказалась?

– Теодора, следи за языком, пожалуйста! – сказала Пруденс. – Вряд ли Некко виновата в том, что ее убежище было разграблено. Некко, как думаешь, кто это мог быть?

Некко покачала головой.

– Не знаю. Когда я попала туда, все было перевернуто вверх дном, а ранец пропал. Я немного задержалась и посмотрела, можно ли что-нибудь спасти, но нужно было убираться оттуда. Там было опасно оставаться.

Голос Некко был ровным, но она избегала прямых взглядов, поэтому Тео заподозрила, что Некко лжет или что-то недоговаривает.

– Тогда почему тебя так долго не было? – спросила Тео. – Ты пропадала целую вечность.

– Мне понадобилось некоторое время, чтобы добраться туда, – ответила Некко, по-прежнему избегая ее взгляда. – Мне нужно было двигаться по определенному маршруту, чтобы гарантировать отсутствие слежки.

Тео отчаялась. Не имело смысла дальше давить на Некко. Ранец пропал; Тео была уверена, что Некко не лжет хотя бы в этом отношении. Пруденс предложила вернуться в ее квартиру для перегруппировки, а поскольку у остальных не нашлось лучших предложений, теперь они были здесь.

У Тео больше нет возможности расплатиться с Джереми. И копы теперь ищут ее из-за фотографии, где они с Некко выходят из магазина. Вероятно, ее считают сообщницей убийцы.

– Черт, черт, черт, – повторяет Тео свою бесполезную мантру.

– Мы что-нибудь придумаем, дорогая, – утешает ее миссис Смолл.

– Черта с два! – огрызается Тео, ощущая себя одновременно разгневанной и беспомощной; не самое приятное сочетание. – Тут ничего не придумаешь. Все пропало, и я в полном дерьме. Джереми приходил ко мне домой, он искал меня. Что, если он вернется? Что, если он что-нибудь сотворит с моей мамой?

Она представляет эту сцену: Джереми ведет ее маму к банкомату, приставив ей нож к горлу. Хуже того, он может ей все рассказать: про Тео и Ханну, про наркотики и остальное.

– Это уж слишком круто, Теодора, – говорит Пруденс.

– Ну так он крутой парень. И сейчас он разозлен до предела.

– Возможно, нам удастся поговорить с ним, – предлагает Пруденс. – Мы пойдем туда, дадим ему немного денег, сколько у меня есть, и пообещаем скоро вернуть остальное. И может быть, он достанет мне еще немного витаминов.

Это последняя соломинка. Так больше не может продолжаться.

– Разве вы не понимаете? – кричит Тео. – Не понимаете, в какой глубокой жопе я оказалась? Я должна две тысячи баксов какому-то гребаному наркодилеру. Единственная, кому я по-настоящему доверяла в этом мире, лишь делала вид, будто я ей не безразлична, чтобы я могла зарабатывать деньги для нее и ее дружка. А теперь еще и копы охотятся на меня. Они думают, будто я имею какое-то отношение к убийству приятеля Некко, который вдруг оказался сыном губернатора! А вы можете думать только о своих паршивых витаминах, хотя всем известно, что это не витамины, правда? Это чертовы амфетамины, а вы – просто наркоманка!

Она видит, как выражение жизнерадостного оптимизма на лице Пруденс сменяется опустошением. Глаза толстухи наливаются слезами, а потом она дает себе волю и начинает плакать.

– Я знаю, – говорит Пруденс в перерывах между тяжкими рыданиями. – Вы думаете, что я ничего не знаю, но это неправда. Я знаю, как жалко я выгляжу. Толстая женщина, которой нужны таблетки, чтобы пережить еще один день. Я знаю.

Она плачет все сильнее, и от этого у Тео ноет в груди. Черт. Она хочет попросить у Пруденс прощения, но уже слишком поздно. Вред причинен. Как она могла быть такой бесчувственной идиоткой?

– Пруденс, – говорит Некко и одаряет Тео уничижительным взглядом из серии «Как ты могла», прежде чем утешить плачущую толстуху. – Вы совсем не жалкая. Вы одна из самых творческих личностей, которых я знаю. Только посмотрите, сколько вы смастерили. Посмотрите на этот цирк! – Некко смотрит на арену, как будто впервые видит ее. – Вы создали целый мир в своей гостиной.

– Но он не настоящий, – говорит Пруденс.

Некко наклоняется и берет шпрехшталмейстера.

– Разумеется, он настоящий. В некотором смысле он даже реальнее, чем все остальное, потому что вы вложили в него сердце и душу. Мой отец… он был изобретателем. Он делал заводных зверушек и говорящих кукол; иногда я была готова поклясться, что они были настоящими, что они имели душу просто потому, что мой отец вложил частицу себя в каждую игрушку. Ваш цирк такой же.

Пруденс утирает слезы и жалобно улыбается. Некко улыбается в ответ, но прежде, чем она успевает что-либо добавить, ее взгляд падает на другую вещь.

– Этот слон. – Некко отпускает шпрехталмейстера и берет следующую цирковую фигурку, попутно сбивая танцующего медведя. – Откуда он у вас?

Слон отличается от других животных в цирке Пруденс. Он сделан не из проволоки и папье-маше, а из блестящей бронзы, и имеет на спине петельку для подвески, как будто раньше им пользовались в качестве ювелирного украшения.

– Это Присцилла, – говорит Пруденс и вытирает нос рукавом платья. – Золотая слониха. Она спасает цирк.