Фреду хочется оставить парня в покое, выбраться из этого жутковатого места и отправиться домой, к своим птицам. У него урчит в животе. Он даже не завтракал. Нужно будет взять двойной чизбургер по пути домой. Рот наполняется слюной при одной мысли об этом.

Сверчок снова стрекочет, и телефон оказывается у него в руке.

«Выясни, как его зовут, и тебе светит еще сотня баксов».

Ну да, конечно. Фред чувствует, как эта сотня проскальзывает у него между пальцами – точно так же, как тот парень. Словно чертов угорь.

Полагая, что верхний этаж уже достаточно изучен, он спускается по шаткой спиральной лестнице, придерживаясь одной рукой за выкрошенную кирпичную стену, а другой – за ветхие перила. Звук его шагов эхом отдается в пустоте. Он пробует каждую ступень, прежде чем двигаться дальше. Но когда он спускается на первый этаж, то слышит музыку. Нагибаясь, он задерживает дыхание и прислушивается. Музыка исходит снаружи. Он выглядывает из разбитого окна с парадной стороны здания. Прямо перед входом стоит большая, заметно проржавевшая «Шевроле Импала». Появляется проблеск надежды. Может быть, парень назначил встречу с кем-нибудь еще? Фред достает телефон и начинает снимать, но когда он увеличивает масштаб, то видит, что внутри совсем не тот парень, которого он ищет. На переднем пассажирском сиденье он видит девушку с длинными волосами, в котелке, как у Чарли Чаплина. Она возится с радиоприемником. Женщина за рулем качает головой. Когда она поворачивается к девушке, Фред ясно видит ее лицо и сразу же узнает ее.

Какого черта Пру Смолл делает в этой дыре?

Тео

Прошло шестнадцать минут, и Тео начинает нервничать. Она перебирает радиостанции на приемнике в автомобиле Пруденс: «Топ-40», джаз и проповедник, вещающий о силе молитвы.

«И когда наступает темнейший час самого тяжкого дня…» – произносит он, когда Пруденс поворачивается к Тео и говорит:

– Поменяй станцию. Лучше слушать что угодно, чем эту трепотню.

– Трепотню? – Тео со смехом вскидывает брови. – Вы не религиозны, миссис Смолл?

– Мой отец назвал бы этого человека шарлатаном и был бы совершенно прав.

– Откуда вы знаете?

– Я из цирка, Теодора. Мне известны все трюки, которыми пользуются шоумены.

Тео выключает радио, достает свою сумочку с вязанием и проверяет запасы.

– Ты вяжешь? – удивленно спрашивает Пруденс.

– Да, – говорит Тео и достает желтую ангорскую пряжу, которую однажды купила, потому что ей понравилась мягкая структура и яркий лимонный оттенок. – Моя тетя – на самом деле тетя моей мамы – научила меня, когда я была ребенком. Потом я вроде как позабыла об этом и снова начала вязать в прошлом году, потому что не смогла найти подходящие теплые носки и решила связать собственные.

Пруденс улыбается.

– Что еще ты связала?

– Шапочки, шарфы, варежки. Еще эту сумочку. – Тео показывает мозаичную фетровую сумочку с яркими разноцветными вставками неправильной формы. – Я не пробовала связать свитер или что-то большое. Наверное, мой стиль вязания можно назвать интуитивным. Я берусь за работу, не вполне представляя, что получится в итоге. Вроде этой сумочки. Я думала, что собираюсь связать лоскутное одеяло из разноцветных квадратов, но потом пришла идея сумочки.

– Потрясающе, – говорит Пруденс. – Я всегда хотела научиться вязать.

– Это просто, – говорит Тео. – Если хотите, могу показать.

Раздается мелодичная трель, и Тео достает телефон. Это мать; наверное, она звонит уже в двухсотый раз с тех пор, как вчера вечером вернулась домой и не нашла дочь на месте. Тео не отвечала на звонки и на панические текстовые сообщения, вроде «Где ты???». Она не знает, что сказать, и чем дольше она ждет, тем хуже себя чувствует по этому поводу. Возможно, мама уже думает, что она лежит мертвая в придорожной канаве. Кроме тети Хелен, Тео – это все, что осталось у матери. Отец Тео умер вскоре после ее рождения, и она даже не помнит его. Мама больше не выходила замуж, редко встречалась с мужчинами и не заводила серьезных романов. И вообще, она все еще носит старое обручальное кольцо.

Телефон звонит четыре раза, но Тео не берет трубку и переводит звонок на голосовую почту, испытывая гложущее чувство вины. Мать звонит снова и оставляет второе сообщение. Тео переводит телефон в режим вибрации. Потом мать звонит еще три раза, и телефон тихо жужжит в руке Тео, как большое рассерженное насекомое. Но сообщений больше нет.

– Кому-то очень не терпится побеседовать с тобой, – с озабоченным видом говорит Пруденс.

– Еще бы, – отвечает Тео. Она переходит в голосовую почту, прикладывает телефон к уху и слушает голос матери, граничащий с истерикой.