– Через легкие, говоришь?.. Через ВСЁ!! А что ты вдыхаешь? Это ты полагаешь, что воздух… А я говорю тебе, не в легких обогащается кровь, а в сердце. И с этим обогащением поступает она сюда. – И он с презрением постучал по лбу. – В самое общее, в самое отхожее наше место. Котелок у каждого есть как вещь. Голова и яйца – это у нас снаружи, сердце же есть внутри! Оно заточено2 в нас, как в тюрьму. Оттого мысли у всех одни, а сердца одиноки. Космические аппараты, пролетающие тьму плоти… Сердца разлучены, а не мысли. Мысль есть самая поверхностная вещь, и она никогда не коснется сути. Мозг не поет и не пляшет, он не плачет и не радуется, этот студень. Что мы носимся с этой миской каши? Это именно мозг ни разу не пожалел сердца, самодовольно полагая, что оно ему служит. Все, видите ли, ему подчинено, значит, все его и обслуживает. А потом, раз все его обслуживает, значит, все ему и подвластно. А потом, раз все ему подвластно, значит, он все может. А раз он все может, давай, говорит, сделаем искусственное сердце! Построили министерство, размером с Белый дом: ведомство правого желудочка, департамент левого предсердия… Подключили к нему умирающего человека: давай, говорят, живи! А я: не хочу! Сердится мозг на человека: чего, мол, не хочешь? мы же всем тебя обеспечили, снабжение по высшему разряду, что, тебе мало? Сердца, говоришь, не хватает?.. Занялись усовершенствованием: по линии перераспределения функций отделов и сокращения штатов. Значительно продвинулись: вместо микрорайона сердце разместилось в одном квартале – тут пришел совсем умный человек, обвинил докторов, не без оснований, в тупости. Архаики вы, говорит. Зачем, говорит, вы природу пытаетесь копировать – никогда это у вас не получится; давайте исходить из чисто технических параметров. Поймали для начала теленка; вставили ему электромоторчик… Знаешь, он – жил! Кровь нормально циркулировала. Снабжала всем что положено. И знаешь, чего не хватило? Остановки! Кровь снабжала, но не оповещала о жизни и смерти. У теленка не было пульса! Счет времени был потерян. Теленок сдох, а не умер. Ибо каждый удар его… Вот битва! Боже! за что ты бьешься?.. Господи! – воскликнул он. – Как же ВСЕ хорошо!

– Что хорошего? – изумился я, снова увидев танки.

– А погодка. Праздник. Преображение как-никак.

– «Шестое августа по-старому…» А я и забыл!

– Ты что, не церковничаешь больше?

– А я и не церковничал!.. – обиделся я.

– А я сегодня, первое дело, к храму побежал…

– Ты?

– Там у сторожа похмелиться можно. Смотрю, кровать…

– Ты – вечен! Ты – Феникс! Слава богу… И ты, конечно, знаешь, что будет?

– Что будет… А ни… не будет! Слава Богу и будет. Великий Праздник.

– Я не о том… Я о них…

– Эти-то? – Он даже не посмотрел на танки. – Металлолом. Да ты не на них – ты туда взгляни!

И ложечкой, которой помешивал чифирок, не глядя, он ткнул куда-то вверх.

Сначала мне показалось… Но потом: нет, думаю… Я еще раз посмотрел вниз, на танки, а потом вверх, на небо. Нет, не может быть! Однако…

И видел я воинство в воздухе…

Опершись на раскаленные добела копья, как на лопаты, в ватниках на белые крылья, в небе подремывали ангелы. Их обрусевшие дюреровские лица были просторны, как поля, иссеченные молниями и разглаженные необсуждаемостью ратного труда. Их набрякшие кулаки молотобойцев, выкованные вместе с оружием, внушали доверие, как и лица… Легко стало мне на душе, нетрудно: это их ногти проросли сквозь кисти, это их приковали веригами за облака, это к их крыльям пристал, как куриный помет, небесный мусор русских деревень, прикидываясь патиной: избы, заборы, проселки, колодцы, развалины храмов и тракторов… Сон ангелов был тяжел и чуток, как их крылья. Они вздрагивали и всхрапывали, как кони, и наш костерок тогда слегка колыхался от их дыхания, а дымок вытягивался к ним, и тогда казалось, что это ангелы пахнут пожаром своей неустанной битвы. Боже, как же Ты терпим к нам и суров к ним!

– Господи, помоги им!

– Вот это уже разговор, —…

Он подумал или я сказал?..

Краткое послесловие, или Запоздалый эпиграф