Читаем Оглашенные полностью

Ну не подлец ли? Семи лет как не бывало. Я чуть кровать не выронил.

– Слушай, а ты захватил с собой?

Оказывается, его и не интересовал мой ответ…

– Ну ты не огорчайся так уж… Я захватил.

Сказано это было вдруг с такой добротою, что я понял, что он все знал. И он действительно знал все…

– Пожар в «Абхазии» начался с дымохода в шашлычной. Его никогда не чистили – пожарный надзор довольствовался шашлыками. Бараний жир с сажей – очень хорошая горючая смесь.

– Откуда ты знаешь?

– Я же там был.

Я опять чуть не уронил кровать себе на ногу.

– Ты недавно посмотрел фильм «Огни большого города»?.. – догадался я.

– Это что, Чарли Чаплина?

– Куда мы идем? – Голос мой прозвучал неприветливо.

– Там нас очень ждут.

– Ты уверен?..

– Увидишь.

Мы сбросили ношу в кучу металлолома, и это была баррикада.

– Так просто? – восхитился я.

– А ты как думал?

И он пренебрежительно взглянул на танки. Мы уютно расположились с видом на них и на Москву-реку, на гостиницу «Украина».

– Ты демократ? – спросил я.

– Это я-то! – возмутился он. – Ты за кого меня считаешь?

Из ящиков он тут же соорудил костерок и достал из кармана своей непомерной блузы… чего там только у него не было! Не успевал я подумать, как он это именно и вынимал.

Он это вынимал, а я смотрел на его руки – на них трудно было не смотреть. Его характерные ногти – полуклавиши-полукогти – еще более загнулись, а кисти были покрыты жуткими розовыми пятнами – не иначе псориаз… «Водка свою работу знает…», как говаривал он сам когда-то.

– Ожог, – сказал он, отметив мой взгляд.

Признаться, я онемел.

– Чинил утюг…

И впрямь, тот ожог не мог быть таким свежим…

– Сейчас… – сказал он неопределенно. – Сейчас, – сказал он, разливая по первой и концентрируясь.

И по второй мы успели выпить, пока закипал чифирок.

– Нашел! – И он ласково поскреб под рубашкой, где сердце, своей ужасной рукою. – Нашел… – И он ласково взглянул на окружающую действительность, будто она превратилась в котеночка. – Все-то ты перебиваешь, ни разу мне не удалось высказаться тебе до конца… Бедное, бедное!.. Как оно выворачивается наизнанку! и ради кого? И что предложим мы ему, кроме непрерывной, задыхающейся работы… Четыре камеры. Все время переводят из одной в другую. Ни секунды сна. И смерть в каждом пульсе, и счет ей… Счет каждой секунде, чуть чаще, чем она пройдет. Оно быстрее времени – сердце! Как мало ему осталось добежать… Оно рвет финишную ленту! рекорд! овация! И нет тебя. Не ты бежал – ты только думал, что бежишь… Оно бежало! Оно и прибежало, а не ты. Что же это ты так жалеешь себя? Его, его пожалей!

И он опять налил себе одному.

– Не ты ли, доктор, цитировал мне от Фомы… Пока не станут… Странно все это звучало из твоих уст – будто парадокс какой: внутреннее – внешним, мужчина женщиной, жизнь смертью и наоборот… Ничего странного! Это всего лишь описание сердца. Всего лишь… скажешь тоже! Как оно, бедное, бьется… Слышишь, бьется? Бьется – вот и слышишь. Вот и вся музыка. Музыка – потом. Остальное – молчание. Пауза. Пропасть. Космос. Сердце не бьется, а – останавливается. Летит в бездну, умирает, обмирает в нем каждая секунда. И ты еще рассуждал мне о часах!.. Сердце единственное измеряет время в природе. Видел шатун у паровоза? Думаешь, он колесо крутит?.. Обыкновенное техническое жульничество! Потому что к нему такая маленькая, хиленькая, застенчивая тяга присобачена, чтобы никто не заметил, что не сам шатун… Она, тягочка эта, его поддергивает, чтобы сдвинулся с мертвой точки, и паровоз – едет, важный, толстый, пыхтит, делает вид, что сам, думает, что это он. Сердце – вот главный замок! На него замкнуто все: и Вселенная с ее дырами, парсеками и карликами, и Земля этой Вселенной, и ее жизнь на ней, с ее амебой и человеком… И на человека навешен этот замок! Что есть менее искусственное, чем сердце с его желудочками, предсердиями, клапанами и аортами? Оно все придумано. Кем?! Вот кровь моя, и вот плоть моя… Вечный инфаркт! вечно прорванная и зарастающая мембрана… Сердце – вот девственность! Целомудрие! Это Он взорвал себя – для каждого!.. Пожалей его. Бога не сэкономишь… Просто пожалей. Оно неисправимо, сердце!..

Я слишком поторопился выразить свое согласие и восхищение. Как же он возмутился!..