Читаем Оглашенные полностью

Пропустив описание ожидания, под номером три, я покрыл со спины следующую страницу молодого автора:

О – провал, дыра, которая вытягивает все мои мысли, мыслесос, а я сопротивляюсь, кривляюсь и развеваюсь как флаг этому ветру и свисту, машу руками, сгибаюсь в три погибели (почему в три? оказывается, погибель – это «гнуться», а не «гибнуть»…), на мне жив лишь костюм с его двуполостью, то есть двубортностью, брючностью, и галстук на плече. Киногерой…

Два нуля, две дыры. В одну входит, в другую выходит.

О – плоское, О – зеркало… я разбиваю морду о собственное отражение.

Я не отверженный, я – отраженный. Летранжерный. Камю и Гюго в одном лице. Роман «Кого?».

Обезьяна из басни Крылова держит в руке детское овальное зеркальце и кривляется мне в него. Слаба глазами…

В младенчестве я так понимал наизусть эту басню:

Я тогда не знал, что моими.

Не мог заподозрить, что состарюсь.

Страница кончилась, и я написал цифру 4.

«Огонь… – написал я под ней. – Описание пожара».

Вот оно! Вот чего я не только не мог, но и не хотел описывать! Да и что я могу описать, если ничего не помню! Помню только черный провал моря и обгоревших чаек на берегу, будто они мотыльки большой лампы. Лампа была в виде петуха. Помню, что я один. Без него. Я отвернулся, чтобы не смотреть. Некоторые головешки выстреливали достаточно далеко и падали в воду, как отгоревшие ракеты, чуть высвечивая жирное, черное море, в котором плавали трупы чаек. Почему-то я думал, что он каким-то чудом вынырнет из того, что у меня за спиной, – чумазый, наглый, родной, и надерзит мне, нахамит как-нибудь особенно обидно, и я с ним соглашусь и буду счастлив, как никогда. «Сам виноват, – скажет, скажем, он. – Уходя, не забудьте выключить электроприборы. Да и роман твой – так сказать… гори оно синим огнем!» «Синим?» – спрошу я и заставлю себя обернуться и посмотреть. Но пламя, рвущееся из окон, не синее, и даже не красное, а – черное, как то же море… Только белые стены – розовые, а черное небо – белое, и в нем, уже высоко над пожаром, на вершине свивающегося в шпиль дыма, – трепещет как флажок, полощется и клекочет, взбивая пожар крыльями, не то красный, не то золотой красно-золотой петушок… «Да ну ее! – легко скажу я про рукопись. – Мы-то живы…»

Но он так и не шел, а я так и не оборачивался, а только повторял непрестанно единственную молитву, которую помнил, – молитву мытаря:

Не в силах поднять голову, не в силах поднять руку осенить себя крестным знамением, стоя в той же обезьяньей роще.

Раз, два, три, четыре… мышки дернули за гири. Раз, два, три, четыре, пять… вышел зайчик погулять. «Пять», – вычерчивал я цифру, пропуская, вслед за обезьянами, и пожар…

Обязан. Обязан. ОН без Я. Я без ОН. О без ДА. Обездарел. Без яиц. Ноль без палочки. Осиротел.

О – это дао. Да, это – О. О, это да! О, это дао! Я не знал, что такое «дао», понятия не имел – и это опять дао. «Слово», между прочим, самое несуществующее слово. Как оно может само себя назвать? Слово равно дао. Слово минус дао равно О. О равно дао минус слово. Слово СЛОВО – это уже коан.

К автору, однако, никаких претензий! Как называется то, что написано?

О-жидание о-безьян…

Вот и ждите!

И я грозно проставил дату на первой странице, над заглавием. Было уже утро следующего дня – 19 августа 1991 года.

Считалось, что папа наверху работает. Будил меня обычно голос жены снизу, кричавшей на детей, чтобы они не шумели и не мешали папе.