Читаем Офицерский гамбит полностью

Артеменко все больше времени проводил в коротких и длинных командировках. Его ведомство прощупывало регионы, раздумывало – где можно заложить детонирующее устройство, а где оставить заградительные ежи. Иногда, хотя и редко, он путешествовал вместе с Алей. Однажды даже с женой и дочерью вместе – во время случайно совпавших школьных каникул. Но чаще всего один, заполоненный тяжелыми думами о происходящем вокруг и о своей извращенной миссии, которую он давно перестал воспринимать как служение чему-то великому или выдающемуся. Поездок по стране требовала не только его работа; втайне он жаждал сам воочию разобраться, пощупать ситуацию, убедиться или разувериться в том, что Россия и Украина – не столько два различных государства, сколько две различные общности людей, два разных народа. Интуитивно он чувствовал, что мечется, хотя кривая его нервных географических рывков вполне надежно прикрывалась заданиями Центра. Когда он вдруг обнаружил, что внутри Украины в самом деле жили две не сопрягающиеся общности, открытие больно хлестнуло его первобытной ясностью, выпуклостью и пестротой картины. Для Артеменко с некоторых пор правда приобрела особое острое значение, и даже Аля заметила ему несколько раз, что он переменился, становился то слишком задумчивым, ведя жизнь в себе, то необычайно раздражительным и вспыльчивым. «Так нельзя, мой милый, – твердила ему жена, когда работа позволяла им быть вместе, – ты себя сжигаешь, но ничего не добьешься переживаниями. Если ты не можешь изменить ситуацию, измени отношение к ней, прими ее как есть, как стихийное бедствие. Тем более что скоро все закончится, и мы начнем новый, более счастливый отрезок нашей жизни». Он понимал правоту жены, но ничего не мог поделать со своим беспокойством и мрачными периодами депрессий. Артеменко много раз задавал себе вопрос: почему? Ему мерещились ужасные сценарии будущих событий, в этих анафемских миражах он ясно улавливал мутацию большей части общества, своим аналитическим нутром проецировал будущее превращение страны в гигантскую лабораторию, в которой коварно, хирургическим путем отсекаются привычки к свободе и вольнодумству. И он не без оснований считал себя причастным к сумраку и хаосу, к заваренной отравленной каше для народа. И дело было не в том, что он слишком думал о проблемах Украины, а в том, что в нем самом, в его восприятии нарушилась траектория движения к славе, он больше не был претенциозным героем, а довольствовался лишь печальной, шакальей ролью подстрекателя. Потому в своих командировках он, доведенный бичеванием до отчаяния, искал утешения и оправдания в существующих вне его деятельности предпосылках к худшему, фатальной предрасположенности народа жить в кощеевом царстве. Червь внутри его сознания был удивительно живуч и смел; он подтачивал его самооценку, переворачивал мировоззрение, создавал болезненную тьму в душе. Может быть, потому, что он не принадлежал к той когорте украинцев, которые готовы были бы приобрести маленькую власть наместников империи взамен за выкорчевывание национального духа. Не принадлежал к ослепленным борьбой чиновникам, жаждавшим расширения влияния России до мирового уровня, пусть даже ценой неимоверных потерь. Но не был он и приверженцем той части яростных, непримиримых украинцев, которые готовы были костьми лечь за сохранение державности. Той самостийности, которой на всем историческом отрезке явления и становления Украины другая ее часть добровольно подрезала крылья. Он не относился ни к одному течению благосклонно, но точно было одно: он разуверился в праведности и правильности хода железной колесницы империи, которая накатывалась с востока, одних обращая в свою веру, а других бесстрастно занося в черный список будущих изгоев.