Читаем Офицерский гамбит полностью

Чем настойчивее он пытался анализировать причинно-следственные связи и последствия, тем неприятнее ему было признать: он обольстился именно тем, что всегда вроде бы презирал, – неприкрытой бесстыжестью и распутными глазами. Если сексуальность Али была зашторена несколькими слоями плотной вуали, находясь на втором-третьем плане ее личности, эта женщина выпячивала свой эротизм, пользовалась им как кредитной карточкой. Манипуляция, которая ей удалась, была временной победой над ним, но даже эта скоротечность ее власти смущала, подавляла и ущемляла его. Он позарился на то, чего в итоге ему недоставало. Да, он отшатнулся, вернулся в привычное русло, еще плотнее зашнуровал свое сознание, но знание своей слабости все равно не исчезло, не растворилось. Он будет жить с ним до тех пор, пока не поговорит с Алей, но решиться на такой шаг не мог. Пока… И сегодня, когда Игорь рассказал ему о своих ощущениях, его собственное слабое звено снова напомнило о своем существовании. Совсем как ревматизм.

Артеменко лежал на спине, подложив под голову сцепленные ладони. Он больше не пытался уснуть, по опыту зная, что лучше всего переключить тумблер памяти, вспомнить что-то другое. Он подумал о своей работе, и на мысленном экране появилось менторское лицо самодовольного Лимаревского. С нервно покосившимся ртом он что-то пояснял, и в облике генерала сквозила непреодолимая брезгливость к окружающим. Затем внезапно выплыл почти богемный силуэт Сташевского. Где вы сейчас, Анатолий Иванович? Сташевский был, пожалуй, единственным человеком из системы, с которым бы он охотно увиделся. Единственным, кому бы поклонился в ноги за умение предвидеть, за дар современного волхва. Все учили старым методикам, готовили к прошлой войне, и только он один оказался исключительным новатором. Впрочем, Артеменко ни с кем из своих не виделся с самого выпуска из академии. С того самого момента, когда его вызвали на третьем курсе и объявили, что он должен уйти на работу «под крышу», то есть стать нелегалом, ему строго-настрого запретили не только общаться, но и вообще видеться с кем-либо из системы. С тех пор остался только Юрчишин, с семьей которого они с Алей делили квартиру. Артеменко тогда догадался – Юрчишин тоже уйдет «под крышу», то есть станет нелегалом. А с момента окончания учебного заведения его единоличным контактным лицом стал координатор. За эти годы сменилось уже два координатора – люди тоже идут на повышение, устраивают свои жизни. Виктор Евгеньевич Круг и еще два человека, с которыми Артеменко общался до него, – вот все те люди, которые точно знали, чем он на самом деле занимается. Эти люди ставили задачи, вернее, служили посредниками в этом деле, и принимали информацию от него. Генерал Лимаревский – исключение. Более того, личный контакт с генералом – это даже нарушение порядка деятельности разведчика. И уж тем более вопиющее презрение к законам разведки – его персональное знакомство с Модестом Игнатьевичем Никаноровым. Хотя Никаноров не обязательно был осведомлен обо всем. Он мог знать: Артеменко – представитель специальных служб, абсолютно надежный, свой субъект. И все тут. Кроме того, эти исключения и нарушения были не его, а их нарушениями, хотя потенциальные риски и проблемы несли как раз ему. Но Артеменко не боялся, потому что и политический тяжеловес Никаноров, и тем более зоркий патентованный олимпиец военной разведки Лимаревский были кровно в нем заинтересованы. Они скорее будут в десятки раз тщательнее оберегать его, чем совершат что-то крамольное. Более того, встречи с ними свидетельствовали, что он уже вышел за пределы обычной для офицера-нелегала работы. Он достиг чрезвычайно высокого уровня, его профессиональный вес вырос, и это и вызывало чувство гордости, и пугало одновременно.