Меня и еще троих убиенных мною бандитов на носилках по очереди перенесли в фургон. При этом во внешнем дворе собралась порядочная толпа любопытных, которые с сочувствием и уважением наблюдали за тяжелой работой мужественных «спасателей». Меня выносили последней. Пока они делали очередную ходку, я успела быстренько вскочить, сбегать в кабинет и заглянуть в люк, чтобы убедиться, что с Валентиной все нормально. Волосы поднялись на моей голове, и я чуть действительно не умерла, когда увидела, что на топчане, где лежала моя подруга, никого нет! Сердце мое учащенно билось, и я боялась, что ублюдки услышат этот стук, когда они грузили меня на носилки. Но тем было не до этого. Как только меня вынесли, причем вперед ногами, сложив мне на груди руки, как у покойницы, толпа зашевелилась, ожила, и я услышала взволнованный старушечий шепот и всхлипывание наших «внештатниц», живущих здесь же, по соседству:

— Батюшки, да это ж наша Мария!

— Господи, спаси и помилуй, ее-то за что…

— На кого ж ты нас покидаешь, кормилица…

— Боже, да что ж тут произошло-то? Сынок, может, скажешь все-таки?

— Усохни, бабка, — мрачно сказал идущий впереди крепенький толстяк Бегемот, — видишь, без тебя тошно…

— Да уж вижу, вижу, родимый. Дай Бог тебе здоровья. Хорошее дело делаете…

— Ладно, чего уж там… — буркнул тот.

— Журналистов надо вызывать, тогда вечером по телевизиру все и расскажут, — проворчал какой-то старичок.

— Я тебе вызову, дед! — хрипло рявкнул Ушастый. — Так вызову, что хоронить нечего будет…

— Заткнись, — тихо оборвал его Бегемот. — Закидываем ее и сматываемся.

— А контору закрывать не будем? — заботливо побеспокоился о нашем имуществе лопоухий гад.

— Гори она огнем…

Мое тело прямо с носилками затолкали через заднюю дверь в фургон, поставив их сверху трупов, закрыли все дверцы, сели вперед, мотор взревел, и наш «катафалк», взвыв сиреной, на дикой скорости помчался прочь с родного двора…

Глава 8

По дороге у меня было время поломать голову над тем, куда могла запропаститься Валентина. Предположить, что она сама встала и ушла блуждать по бесконечным подземным тоннелям, я не могла — слишком уж страшно это бы выглядело. Говорят, что в этих катакомбах, не зная дороги, можно плутать до скончания века, пока тебя не съедят крысы или сама не помрешь с голода. Я представила несчастную, изможденную, с дико горящими глазами, взывающую о помощи Валентину с ребенком под сердцем, бредущую по страшным, темным лабиринтам подземки, и мне сразу стало плохо. Единственным более-менее реальным и успокаивающим объяснением происшедшего было то, что ее забрал Родион. Хотя вряд ли бы он успел Обернуться так быстро, к тому же не обнаружив меня на месте, он поднялся бы наверх посмотреть. И все же я тешила себя этой мыслью, ибо ничего другого в тот момент не оставалось. Впрочем, как бы он мог подняться, если я, дура этакая, собственноручно закрыла люк снаружи на проклятую задвижку? Ну и что? Мог бы потом и снаружи, по земле прийти и выручить меня из беды. Эх, Родион, Родион, какой же ты все-таки бессердечный…

…Часто я думаю, что мы, слабый пол, порой бываем способны на очень сильные поступки, а те, кто относит себя к сильной половине, наоборот, подвержены всяческим слабостям в гораздо большей степени, чем мы, женщины. Может, уже пришло время назвать обе половины человечества как-нибудь одинаково? Чтобы мужчинам не было стыдно за то, что они не выполняют своих обязанностей перед теми, кого призваны самой природой охранять и защищать. А с другой стороны, мы тогда вообще взвоем от тоски и безысходности, ибо не на кого будет женщине опереться, не за кого спрятаться в трудную минуту, некому поплакаться и пожаловаться. Представляю, приходит жена, впрочем, и не жена даже, а так, равноправная особа, домой вся в слезах, платье разорвано, под глазом фонарь, и просит мужа, здоровенного бугая, лежащего на диване, урезонить буйствующих в подъезде подростков. А тот, ничтоже сумняшеся, выкатывает глаза из орбит и заявляет: «Ты что, родная, никак крыша поехала? С какой это стати я должен тебя защищать? Мы же с тобой теперь одинаковые! Я ведь тебя не просил раньше, когда меня избивали в пивной, чтобы ты бежала на разборки и мочила там всех подряд, не просил? Вот и помалкивай в тряпочку…» И я уверена, что именно так и будет, когда безумные феминистки наконец добьются своего и обезличат все наше общество. Мужчины тогда уже с чистой совестью не будут делать того, чего не делают и сейчас, но только пока что им хоть иногда бывает за это стыдно. А мы, женщины, как были слабыми, битыми и униженными, так и останемся ими…