Читаем Одна против всех полностью

— Сейчас, цыпа, будем фотографироваться на память, — и начал платочком вытирать ей слезы. — Только для этого нужно, чтобы ты улыбалась, киска. Ну сама подумай, как ты будешь выглядеть на снимке, если будешь плакать? Правильно, крошка, плохо будешь выглядеть. Поэтому давай, кончай плакать и начинай приветливо улыбаться. — Девушка смотрела на лысого с примерно таким же ужасом, с каким до этого смотрел на него я сам. Она словно окаменела от страха. Я стоял около камеры и ждал, что будет дальше. В принципе, заставить умирающего от страха человека, а тем более женщину, приветливо улыбаться практически невозможно. Но это мне только раньше так казалось. Лысый вытащил нож на кнопочке, выбросил длинное лезвие и начал водить им по ее телу и приговаривать: «Запомни, милая, нам терять нечего, мы тебя сейчас тут попользуем всем кагалом пару дней, а потом разрежем на кусочки вот этим вот ножичком и спустим в унитаз. И твоя любимая мамочка никогда не узнает, куда подевалась ее доченька. Ты ведь не хочешь этого, правда? Тебе ведь хочется домой, к папе с мамой, подальше от нас, таких грубых и нехороших мальчиков, которые тебя обижают. Хочется?» — Девушка дернулась и опять застыла. Лысый приторно слащаво продолжал: «Вот и я говорю, что не нужно ломаться, не нужно плакать и кричать, а нужно просто сделать то, что от тебя просят, сделать всего один раз, один малю-усенький разочек, и мы тебя отпустим. Даю слово вора. Уже сегодня вечером ты будешь у себя дома, в уютной теплой Постельке, под крылышком у родителей. Видишь, мы тебя не бьем, мы тебя любим, бережем твое красивое тело, чтобы ты на фотографиях хорошо получилась, а ты на нас сердишься. Ну, киска, давай, я считаю до пяти и снимаю с тебя скотч. Если ты опять начнешь кричать, значит, не хочешь ехать домой, а хочешь стать нашей игрушкой и умереть. Поверь, я ведь не шучу, крошка. Посмотри на меня, разве я похож на человека, который может шутить? Правильно, не похож. И с тобой произойдет все именно так, как я говорил. Закричишь — подпишешь себе смертный приговор. Но! — Он защелкнул перед ее лицом нож. — Если не закричишь, я пойму, что ты согласна оказать нам эту маленькую услугу — сделать пару-другую очаровательных снимков…»

Пока он ее таким жутким образом «уговаривал», все остальные урки с тупыми рожами стояли вокруг, сложив руки на груди, и гнусно ухмылялись. Брюнетка дрожала в углу на пуфике. Меня самого уже начало подташнивать, может, от голода, а может, и от страха. Но что я мог поделать? А лысый все увещевал, не меняя тона и не повышая голоса, от чего его слова звучали еще более зловеще:

«Ты ведь не девочка, правда? Так что ничего не потеряешь: одним разом больше, одним меньше — какая тебе разница? Будь паинькой. Пойми, если бы мы хотели над тобой поизгаляться, то сделали бы это уже давным-давно. Но мы не сделали этого, и знаешь почему? Потому что нам нужны всего-навсего фотографии, не больше, не меньше. Так что давай, моя прелесть, я начинаю считать, а ты думай. У тебя есть ровно пять секунд. — Он подцепил кончиками пальцев край скотча и начал считать. — Раз… Два… Три…»

Верите, я смотрел на эту девчонку и не знал, закричит она или нет. В глазах ее еще стояли слезы, ее всю трясло как в лихорадке. Но я молил про себя Господа, чтобы она не закричала. Эти подонки сделали бы все, что обещали. Лично я не сомневался в этом ни минуты. Но у меня уже опыт, я знаю, кто такие урки, а она еще совсем девчонка. Причем девчонка, сразу видно, из порядочной семьи, воспитанная в строгих правилах, а от таких всего можно ожидать. Крикнет сдуру — и все, пиши пропало. В общем, когда лысый досчитал до пяти, Я невольно зажмурился. Послышался треск отдираемого скотча, и… все. Наступила гробовая тишина. Когда я открыл глаза, то чуть опять не упал, благо, штатив стоял рядом, я за него ухватился. Девчонка сидела на кровати и улыбалась…

Шура обхватил руками голову и ошеломленно прошептал, глядя в одну точку, очевидно, живо видя перед собой эту сцену:

— Кошмар… Я видел по ее глазам, какую муку ей это доставляло, но она… улыбалась… Улыбалась, как заправская шлюха на панели. Она умирала от страха, у нее вся кожа была покрыта пупырышками, а она изображала из себя фотомодель с обложки «Плейбоя». — Он потряс головой и с шумом выдохнул. — Фух! Именно тогда я понял, что страшнее ужаса может быть только другой ужас. Клин клином. Сначала ее заставили позировать одну. Вернее, заставили меня выбирать ей позы, говорить, как себя вести и как двигаться, причем лысый еще пытался меня учить, приказывал, чтобы я выбирал положения побесстыднее, и я выбирал, умирая от отвращения к самому себе… Простите, можно еще пива?

Шура повернулся ко мне, и я увидела, что усталая печаль в его чуть запавших карих глазах сменилась какой-то обреченной опустошенностью. Он до сих пор страдал… Я сходила, принесла из холодильника ему и боссу пива, себе джина с тоником, и орт, отпив полбанки, стал рассказывать дальше: