Читаем Одинокие полностью

Ужинал он в одиночестве.

Жульен и салат из продуктов моря: в нем креветки, каракатицы, мидии, рапаны, ламинарии, майонез; блины с осетриной; за ними – спагетти с сыром и острым соусом и, как же не причаститься, триста граммов Henessy приличной выдержки – исчерпали резервы его аппетита полностью, и через два часа, расплатившись и прибавив к устной благодарности щедрые чаевые, он вышел из ресторана.

Было немного ветрено, по-апрельски свежо и удивительно ясно.

«Настроение, да и самочувствие – заметно улучшились», – отметил он.

Привычное вечернее освещение мегаполиса. Фонари, впаянные в трехэтажные столбы, выстроенные в стройные ряды. Окна жилых домов. Они светились желтым, голубым, фиолетовым. Высокие витрины, а над ними разноцветная реклама неона. Проносящиеся стрелами, подмигивающие на поворотах фары и задние огни. Весь льющийся, капающий, растекающийся по неодушевленному и одновременно и по живому свет усиливал и обострял прозрачную, наполненную объемом и пространством, акварель вечера и… портил чистую синеву неба. Портил! Но, не справляясь с волшебством, все же позволял этим небом любоваться. (А звезды мерцали драгоценными перстнями, а месяц был столь классичен и строг. Будто в смокинге).

Александр Петрович на секунду остановился на пороге. Посмотрел вверх, на небо и вздохнул полной грудью:

– Ух, хорошо.

Он стоял, чуть покачиваясь на каблуках: сытый, оглушенный коньяком и потому – лениво-ненастороженный.

Парадные двери, ведущие в чертог чревоугодия. Аборигены швейцары. Квартал, улица, город, населенный пришельцами-клиентами, полупьяными и полусчастливыми – просто одна большая коммунальная квартира, и хозяин в ней – он. Все принадлежит ему…

Внезапно стало тесно.

Две тени, отделившись от стен, от обеих сторон парадного, сместились по направлению к Александру и враз возникли вплотную. По правую руку, по левую руку. И, даже не прикоснувшись к нему, а, просто не давая двинуться, уже сдавили ему грудь, сковали, будто цепями, плечи, руки, бедра.

Время притормозило.

В трех шагах впереди он отчетливо видел, как его шофер Сережа, «парень-не-промах», здоровый, резкий, с хорошей реакцией, обойдя машину, сначала предупредительно распахивает перед ним дверцу, а в следующей миг – поворачивает голову вправо… Его рот раскрывается в беззвучном крике, а здоровенный кулак, словно граната, вылетев откуда-то сбоку, медленно-медленно плывет по воздуху и, доплывая до Сережиного лица, мнет ему щеку, нос и зазубренной поверхностью широкого металлического кольца, одетого на безымянный палец, отрывает ему бровь. Кровь заливает лицо. Сергей падает.

Вокруг – люди. Мужчины, женщины. На всем пространстве тротуара. От входа в ресторан до проезжей части улицы. Разделившись на небольшие группы: по двое, по трое, по четверо – стоят, праздно болтая. Некоторые курят. Другие, наслаждаясь легкими порывами прохладного апрельского ветра, подсушивают влажные воротники и лифчики и освежают подмышки. Не поздно, часов десять. Все – смотрят.

В этот момент посетители ресторана, оказавшиеся здесь, а не в зале, начинают жалеть, что они – здесь и сейчас, и стоят, не шелохнувшись и замолчав.

Встретив удар, Сергей послушно падает и лежит.

Терехов рванулся вперед. Мозговые центры послали этот импульс к мускулам его тренированного тела, но – не получилось! Мышцы не отреагировали. В те же доли секунды его вырвали из реальности. Сила, превосходившая его силу, по крайней мере, двукратно, приподняла его и швырнула куда-то в бок. И поволокла. Вдоль коричневой стены здания, за угол.

До ближайшего угла недалеко – несколько метров. Впрочем, и это расстояние – ведь Терехов – живой сильный мужчина, сопротивляющийся – обязано стать долгим, размашистым, переполненным и пронзительными криками, и прерывистым шумом возни, и тяжелым сопением, и звуками глухих ударов. Тупых – по тупому и мягкому.

Ничего подобного!

Угол. Две стены, как две пересекающиеся в случайном нагромождении скалы. Арка – до соседнего здания. Они – под её куполом. Облупленная арка с отсыревшей и местами облетевшей штукатуркой, с голой лампочкой тусклого желтого цвета. Её слабый свет словно имеет вкус… горький вкус горчицы. Сразу за аркой – кафе. Слышна музыка. Завсегдатаи здесь попроще, чем в ресторане, и поактивнее. Бесшабашнее, что ли? Может быть, среди них окажется кто-то, готовый помочь, готовый яростно ввязаться в драку просто так – за ради самой драки, поддавшись азарту, на кураже петушиного бахвальства перед своею девчонкой. И то, что происходит под нависшей, будто огромная, неимоверно тяжелая виноградная лоза, аркой, хорошо видно от входа в это кафе – расстояние не более пяти, шести метров. Но что-то в поведении нападающих настораживает, и заставляет остальных не вмешиваться – их бесстрастность.

Время – сдвинулось.