Полежав немного, Аличе встала и прошла в лабораторию, ту самую, что оборудовал для нее Фабио. Ей незачем было скрывать хромоту, ведь кроме нее в доме никого не было. Там она достала со второй полки коробку, на которой красным фломастером было жирно выведено «Моментальные», высыпала содержимое на стол и принялась быстро перебирать снимки. Некоторые из них слиплись, но она терпеливо разъединяла их, чтобы ничего не пропустить.

Наконец она нашла, что нужно.

Долго рассматривала фотографию.

Маттиа на ней молод, она тоже.

Голова у него опущена. Лица не рассмотреть, поэтому трудно убедиться в сходстве.

Прошло столько времени… Наверное, слишком много…

Аличе охватила мучительная, щемящая тоска. Если б можно было начать все сначала, она бы выбрала именно этот момент. Они с Маттиа в тихой комнате, близкие, но не решающиеся коснуться друг друга… Она должна предупредить его. Только он может сказать, что это было. Если его сестра жива, Маттиа имеет право знать это…

Аличе впервые поняла, что их разделяет смехотворное, по сути, расстояние, и она не сомневалась — он все еще там, откуда много лет назад написал ей пару раз. Если бы он женился, она так или иначе узнала бы об этом. Потому что их связывает невидимая, но прочная нить, скрытая под ворохом разных мелочей, нить, которая может существовать только между людьми, увидевшими друг в друге собственное одиночество.

Пошарив под снимками, она отыскала ручку и начала писать, стараясь не размазать чернила рукой, и потом подула на них, чтобы просохли. Нашла конверт, вложила в него снимок и запечатала свое послание.

Наверное, дойдет, подумала она.

Приятное волнение охватило все ее существо и заставило улыбнуться, как будто именно с этой минуты время начало свой новый отсчет.

43

Прежде чем направиться к посадочной полосе, самолет, на котором летел Маттиа, покружил над центром города. Взяв за ориентир один из самых старых мостов, Маттиа взглядом проследил от него путь к дому родителей. Насколько он понял, цвету него оставался прежним, не изменившись с тех пор, когда он покинул его.

Под крылом, совсем рядом, раскинулся парк, с четырех сторон зажатый автомагистралями и пересекаемый рекой. В такой ясный день, как этот, хорошо было видно: отсюда никто никуда не мог исчезнуть.

Он поближе придвинулся к иллюминатору, желая увидеть все остальное. Нашел извилистую дорогу, поднимавшуюся на холм, и в стороне от нее — дом делла Рокка — по белому фасаду тянулся пунктир близко поставленных окон; дом походил на массивную глыбу льда. Чуть выше он увидел свою старую школу с зелеными пожарными лестницами и вспомнил их холодный, шершавый металл.

Место, где прошла первая половина его жизни, напоминало гигантский конструктор, составленный из раскрашенных кубов и разных других форм, лишенных признаков жизни.

В аэропорту он взял такси. Отец очень хотел встретить его на машине, но Маттиа отказался.

— Нет, я сам приеду, — сказал он хорошо знакомым родителям тоном, возражать против которого не имело смысла.

Он постоял на другой стороне улицы, глядя на свой дом еще и после того, как такси уехало. Сумка, висевшая на плече, не тянула. В ней лежала смена белья на два, самое большее три дня.

Подъезд был открыт, и он поднялся на свой этаж.

Позвонив, он не услышал никакого движения за дверью. Потом ему открыл отец, и они улыбнулись, прежде чем что-то сказать друг другу, невольно оценивая минувшее время по изменениям, какие произошли с ними.

Пьетро Балоссино выглядел стариком. И дело не только в седине и набухших венах, особенно заметных на руках, а в том, как он стоял перед сыном, в том, как тяжело опирался на дверную ручку, словно ноги не держали его больше.

Они обнялись, испытывая неловкость. Сумка Маттиа сползла с плеча и оказалась между ними. Маттиа опустил ее на пол. Пьетро ласково провел рукой по голове сына и от воспоминаний у него защемило сердце.

Маттиа взглянул на отца, собираясь спросить, где же мама, и тот понял.

— Мама отдыхает, — ответил он. — Неважно чувствует себя. Наверное, из-за жары, что стоит в последнее время.

Маттиа кивнул.

— Есть хочешь?

— Нет. Пить хочу.

— Сейчас принесу.

Отец поспешил в кухню. Казалось, он обрадовался поводу удалиться. Маттиа с грустью подумал: только это и осталось — вся родительская любовь теперь выражается лишь в мелких заботах, в простых вопросах, какие повторяются по телефону каждую среду. Не забывает ли поесть, не холодно ли, не жарко, не устает ли, не нужны ли деньги — вот что их интересует. Все остальное спрессовалось в окаменевшую массу так и не случившихся разговоров, так и не произнесенных извинений, поступков, которые уже не исправить, воспоминаний, которые навсегда останутся неизменными…