Читаем Одержимая духом шаманов полностью

И вот, собравшись у нас, три нежданных гостя сидели в зале с Кюннэй, общались, говорили о том о сем, и вдруг внезапно все изменилось: моя дочь осталась сидеть на диване, а эти трое разом встали и принялись танцевать. Странно было видеть, как люди, сроду не занимавшиеся танцами, двигаются слаженно, как солисты ансамбля, имитируя движения и голоса зверей, птиц. Девушки вставляли в этот диковинный танец движения из известных всем «Узоров», а парень воспроизвел другую якутскую пляску, родившуюся из игры, то приседая, то прыгая на одной ноге. Сколько гибкости и грации было в каждом их движении – глаз не отвести!

Потом и Кюннэй, вскочив с дивана, присоединилась к их танцу. Танцуя, она периодически падала, а партнеры подхватывали ее – ни секундой раньше, ни секундой позже, будто были связаны неведомой нитью и чувствовали друг друга на расстоянии.

А скоро должна была вернуться с тренировки Тууйа. Позвонив ее тренеру Виолетте, которой я всегда доверяла как самой себе, попросила оставить дочку у себя до утра. Сидеть одной со впавшими в транс четырьмя людьми мне было страшновато, и я позвонила своему хорошему знакомому и попросила приехать, осторожно предупредив, что у меня тут нестандартная ситуация.

На его приезд танцующая четверка не обратила ни малейшего внимания – как плясали, так и пляшут, но когда парень проскакал на одной ножке мимо вошедшего, тот спросил: «Ты профессиональный танцор?» – и услышал в ответ: «Нет. И пить хочу, умираю от жажды». Кинувшись на кухню, принесла ему стакан воды, но он его не взял – руки и ноги двигались в танце помимо его воли. А когда мы попытались сами напоить его, он сел на шпагат – потом еще раз, еще и еще.

Тем временем подъехал муж родственницы, доставивший ее к нам вместо Покровска. Жена на его прибытие никак не отреагировала. Из транса ни один из четверых так и не вышел, но Кюннэй объяснила, чего нам ждать дальше. Однокурснице велела привезти хомус[5], а на наш вопрос, как долго это продлится, ответила, что три дня и три ночи: «В среду закончим».

Так и вышло. Иногда танцующие забывались коротким сном, и в один из таких промежутков мы, сидя на кухне, заговорили о том, что было бы, если бы кто-то из посторонних увидел все это: «Решили бы, что мы тут коллективно спятили». А муж родственницы, с тоской глядя на жену, протянул: «Что, если она в себя так и не придет? Что я делать-то буду? Да еще в субботу ее родители приехать в гости должны…» Вот в такой обстановке мы и жили.

За несколько дней до этого одна семья договорилась с Кюннэй о том, чтобы показать ей своего девятилетнего ребенка, страдающего от неведомой болезни. Когда на второй день танцевального транса она сказала, чтобы его привезли, я поняла, что неспроста ее «партнеры» накануне пришли и включились в этот странный танец: Кюннэй собрала их здесь, чтобы они помогли ей. И действительно, во время первого в ее жизни серьезного сеанса лечения каждый из них выполнил отведенную ему роль. А того, что она сказала напоследок, я никогда не забуду: «Рано на этом малыше крест поставили. И я поняла важные вещи. Во всем должен быть баланс. Этот ребенок расплачивается за все грехи своего рода, несет их на себе, как тяжкий груз. Сейчас я сняла с него эту тяжесть, но совсем убрать не смогла – это зависит не от меня. Грехи эти висят над родом, как Дамоклов меч, и снова когда-нибудь падут на одного из потомков. Если он сам не будет грешить, беда его минует, но сделанное предками зло может вернуться к детям, внукам, правнукам – девять поколений будут расплачиваться». На третий день вся четверка засобиралась на природу. А мы на ногах еле держимся от недосыпа.

Кюннэй велела мне напечь оладий. Потом сказала, что им будут нужны подстилки, и я сдернула с дивана накидку, взяла еще два покрывала.

Ближе к вечеру девушки принялись краситься – макияж был очень броский, рты у всех троих ярко алели. Мы спросили, когда выезжать. «Когда стемнеет», – был ответ. Все это время подруга Кюннэй как заведенная играла на хомусе, не замечая крови на своих губах, а ее было столько, что она струйкой стекала по подбородку, но девочка и глазом не моргнула. Однако хомус они сменили несколько раз – говорили, плохо звучит, дребезжит и бьется о зубы.