Генрих замолчал, с усилием сглотнув, чтобы избавиться от комка в горле. Коллектив всем своим видом выражал искреннее сочувствие и одновременно непоколебимость. Через пару минут после неловкой паузы Светочка, скорее всего надеясь на взаимность, со слезами на глазах бросилась с объятиями к бывшему шефу. Коллеги последовали ее примеру, правда с другими целями.

Было очевидно, что они испытывали огромное облегчение от того, что Генрих не стал уговаривать их подождать еще немного. В целом ситуация прощания выглядела как череда неловких и неискренних поцелуев с целью поскорее покинуть место бедствия, оставив одного дурака – заложника, который сам напросился на эту должность. Все бросились неискренне целовать и обнимать его, предлагая в случае чего звонить.

– Да, да, – рассеянно отвечал Генрих, – конечно, обязательно, непременно...

Он поймал себя на том, что бормочет дежурные фразы в воздух. Лаборатория опустела. Он остался один.

Один

Странно, но Генрих не испытывал разочарования. Он давно уже понял, что его труд, амбиции и достижения никому не интересны. Миновало время, когда молодой перспективный нейрофизиолог, очкастый аспирант, полный надежд и предвкушений будущих открытий, перешагнул порог маленькой засекреченной лаборатории. «Здесь мне предстоит свершать великие дела!» – подумал он и засмеялся, потому что как-то очень по-киношному все вышло. Его первая разработка касалась механизмов излечения заболеваний, давно и плотно припечатанных штампом «неизлечимо». Именно тогда у него в лаборатории появились две жирные канцелярских «моли» и принялись уговаривать «исправить» открытие. Молодой ученый предусмотрительно пообещал «исправить» и отложил работу в папку «Самостоятельные труды». Страх перед чиновниками породил обратную реакцию – ученый решил непременно продолжить исследования.

Насчет «великих открытий» он не шутил. Генрих был абсолютным гением в области исследований мозга. Именно поэтому он и попал в НИИМ и в ЛМ (лаборатория мозга), где трудились уникальные умы, понимавшие сложные научные термины с полуслова. У них вообще было принято все сокращать до аббревиатуры. Большинство сотрудников имело феноменальную память, так что случайный человек вообще мог подумать, что между собой служащие общаются на птичьем языке. Кроме Светочки, конечно. Светочка с завидным упорством, чтобы не сказать тупостью, всякий раз требовала расшифровывать любые сокращения, ее памяти хватало только на то, чтобы запомнить имена коллег по лаборатории. И то со временем большинство из них приобрело кличку Котик. С появлением каждого нового Котика все понимали, что Светочке удалось обольстить еще одного легкодоступного представителя мужского населения. Впрочем, эти забавные перипетии немного разбавляли серьезную обстановку в среде научных работников и давали повод для многозначительных улыбок и переглядываний. Светочкину слабость к Котикам знали все. Поэтому в дружеской беседе с претендентами на эту кличку деликатно намекали, что хорошо бы объяснить Светочке, что нужно стремиться к разнообразию и наделять своих любимых мужчин другими ласковыми именами. В конце концов, чем плохи Зайчики или Рыбки? Видимо, однажды кому-то удалось достучаться до Светочки. Объектом ее кокетства стал младший научный сотрудник Виталик. Симпатичный, стеснительный, немного долговязый и от этого сутулый, парень лет тридцати. Между прочим, женатый и отец двоих сыновей. Впрочем, для Светочки жены и дети никогда не служили барьером, семьи воспринимались как нелепая случайность – тем более, у Виталика были малыши-двойняшки и жена страшная, толстая и кривозубая.

Как-то утром, появившись в лаборатории, Светочка назвала Виталика Черепашкой. Бедолага не знал, куда деться от десяти пар глаз, устремившихся на него. От смущения бедолага ссутулился еще больше, но его багровые уши яростно сияли из-под стола, выдавая чудовищное смятение нерадивого ухажера. В ехидной тишине отчетливо прозвучал размеренный комментарий Марины Львовны: