И его как ветром сдуло — в следующее мгновение он уже увивался вокруг трех мужчин в элегантных черных костюмах. Кортикову показалось, что один из них, плотный, коренастый брюнет с проседью на висках, слишком внимательно его изучает. Алексей Васильевич поднял бровь, как бы в немом недоумении, и ответил тяжелым взглядом исподлобья. Коренастый брюнет неспешно отвел глаза. Определенно подполковник где-то его видел — ему как бы вспомнилась эта крепкая посадка головы, эта могучая шея, эти седые виски… Но убей бог, он не мог вспомнить, где встречался с ним…

Тем временем троица «випов» в черном, увлекаемая куртуазным менеджером Димой Покосом, отправилась осматривать витрину злитных спиртных напитков и сигар. Кортиков увидел, что любопытный брюнет наклонился к своему спутнику, лысеющему шатену в очках без оправы, и что-то зашептал ему на ухо, еле заметно мотнув головой в сторону Кортикова. Плешивый быстро окинул подполковника взглядом и глубокомысленно кивнул. Третий пассажир-«вип» — высокий, статный здоровяк с чапаевскими усами — тоже бросил на него взгляд, но никаких эмоций не выказал. Алексею Васильевичу все это страшно не понравилось, но времени на осмысление странного поведения троицы в черном не было.

Он вышел из Центра деловой авиации, поблагодарил Барковского за содействие и попросил подбросить его обратно ко второму терминалу, где он оставил на стоянке свою «Волгу».

* * *

— А ты не обознался, Аркадий Ильич? — густым басом поинтересовался лысеющий шатен в очках без оправы, уютно расположившись в мягком кожаном кресле минилайнера, который двадцать пять минут назад взмыл в воздух и лег на курс до Будапешта.

— Нет, Петр Петрович, — уверенно заявил брюнет с седыми висками, обнюхивая пузатую рюмку с коньяком. — Да-а, «Хенесси-экс-о» — это серьезный напиток. Обожаю… Нет, Петр Петрович, не обознался. Я этого деятеля очень хорошо знаю. По Чечне. По первой кампании. Он там крепко подзалетел на нефтяных делишках… — Аркадий Ильич неторопливо влил коньяк себе в рот и блаженно зажмурился.

— А с чего это он в вип-зале околачивался? — лениво спросил, не отрывая взгляда от иллюминатора, третий пассажир — усатый здоровяк.

— Хрен его знает! — Аркадий Ильич поставил пустую рюмку на стол. — Похоже, чего-то он там вынюхивал.

— Надеюсь, не по нашему делу? — недобро усмехнулся усатый.

— Ну разве что он на товарища Сапрыкина тоже выезжает, но с другого фланга… — рассмеялся Петр Петрович и, аккуратно взяв бутылку коньяка в форме виноградной грозди, разлил янтарную жидкость по трем рюмкам. — Давай-ка, Феденька, за успех нашего будапештского предприятия.

— За успех нельзя пить! — возразил усатый Феденька.

— Вспомнил! — вдруг пробасил Аркадий Ильич и звонко ударил ладонью по столу, так что стоящие на нем тарелки й вазы с деликатесами жалобно забренчали. — Вспомнил! Кортиков его фамилия! Алексей Васильевич Кортиков. Я же на него телегу в Москву писал в девяносто шестом… А отмазывал его Урусов — тот еще прохиндей! Он теперь при чинах на Мытной сидит. Генералишка, как я слышал.

Все трое чокнулись и, ахая и вздыхая, вкусили очередную порцию «Хенесси».

— Да нет, навряд ли этот Кортиков по душу Сапрыкина намылился… — рассеянно пробормотал Аркадий Ильич, с опозданием отреагировав на реплику Петра Петровича. — А если даже и так, то Будапешт — город маленький, не потеряемся. Худо придется Кортикову, коли он нам поперек дороги удумает встать… Мы его «кортик» быстро поломаем.

— Да и другану его, Урусову, не поздоровится, я полагаю, — хмуро напророчествовал усатый и зевнул.

Глава 16

Заместитель Генерального прокурора Российской Федерации генерал-майор юстиции Светлана Александровна Сергеева наводила священный ужас на подчиненных. Когда эта невысокая худощавая женщина с копной черных как смоль волос, с пронзительным взглядом пары глаз, глядящих в упор сквозь стекла круглых очков, всегда в безукоризненно наглаженной форме и в черных лакированных туфлях на высоком каблуке шла но коридорам здания Генеральной прокуратуры и ее стремительный чеканный шаг гулким эхом отдавался по самым дальним закоулкам, обитатели кабинетов почитали за благо спрятаться поглубже в свои канцелярские норы, чтобы, не дай бог, не попасться ей под горячую руку. А рука у Светланы Александровны — когда она пребывала в дурном расположении духа — всегда была горяча и тяжела. Одна из легенд, ходивших о Сергеевой, уверяла, что как-то она швырнула тяжелой хрустальной пепельницей в самого Генерального — не в нынешнего, а в прошлого, изгнанного из прокуратуры с позором. Но по другим сведениям, орудием гнева Светланы Александровны был тяжелый телефонный аппарат правительственной связи — «вертушка», коим она — к счастью для Генерального — запулила в стену..