Читаем Обрученные грозой полностью

Они отправились в путь и вскоре въехали в распахнутые ворота просторного двора, в глубине которого стоял желтый с белыми колоннами барский дом, по второму этажу опоясанный балконом с фигурной балюстрадой. У круглой клумбы, полной пенистых шапок бело-розовых пионов, притулилась развалившаяся телега, груженная пустыми книжными шкапами. Дорога перед особняком и газоны были захламлены мешками, тряпками, ящиками, бочками и разномастной мебелью, в спешке брошенной хозяевами. По двору ходили солдаты, подбирая и перетаскивая мебель в дом.

— Мы со штабом расположились в левом крыле, а вам предоставим правое, — сказал Палевский, снимая Докки с лошади. — Разместим со всем доступным комфортом. Поужинаете и пойдете отдыхать.

Она только кивнула, пытаясь устоять на онемевших ногах, что оказалось возможным лишь благодаря крепкой руке генерала, поддержавшей ее за талию. К ним подбежал младший офицер — забрать лошадей.

— Долька, — Докки нашла в себе силы потрепать потную шею измученной кобылы, выдержавшей столь долгий и утомительный путь.

— С ней все будет в порядке, — успокоил ее Палевский. — Сейчас и оботрут, и накормят, и напоят.

Он хлопнул по крупу свою вороную.

— И за Прозерпиной проследят.

— Прозерпина? — Докки издала смешок, Палевский рассмеялся:

— Приходится оправдывать свое прозвище.

Коней увели, Афанасьич с сумками, снятыми с вьючной лошади, пошел в дом. Генерал довел Докки до парадной двери и сообщил, что через полчаса будет ужин.

— Разносолов не обещаю, но найдем, чем подкрепиться, — улыбнулся он ей и повернул обратно во двор, а Докки медленно поднялась на второй этаж, где в отведенной ей комнате хлопотал Афанасьич. Это была большая полупустая спальня с массивной кроватью в центре, вынести которую в двери можно было лишь распилив на части.

— Сейчас застелю нашими простынями, — сказал слуга, распаковывая сумки. — Одеяла и подушки вам принесли, не ахти какие, но сойдет для военного времени. Печку растоплю и воду согрею. Во дворе чан видел подходящий, вам помыться.

Докки без сил опустилась на один из разномастных стульев, поставленных в ряд вдоль стены, и вытянула ноги.

— Не хлопочи сильно, — сказала она. — Тоже ведь устал.

— Мое дело служивое, — возразил Афанасьич. — Опять же мужику легче перенести и дорогу, и неурядицы всякие, нежели женщине. Намаялись, поди, целый день на лошади. Ну, ничего, сейчас отдохнете.

Он вышел из комнаты, а Докки сняла сапожки, переобулась в легкие комнатные туфельки и надела домашнее платье, предусмотрительно уложенные горничной, а когда принесли воду, наскоро умылась и причесалась, скрутив волосы в узел на затылке.

— Орел вас уж поджидает, — сообщил Афанасьич из-за двери.

Докки, чувствуя себя куда бодрее, вышла в коридор и увидела Палевского. Он стоял на лестничной площадке, облокотившись о перила, и она чуть не споткнулась под его взглядом, которым он окинул ее лицо и фигуру.

— Вы так прелестны, madame la baronne! — шепнул он ей, едва она приблизилась. Докки зарделась, как юная барышня, а он, пожимая ее пальцы, своим низким волнующим голосом, от звука которого ее кожа покрывалась мурашками, продолжил:

— Божественное видение, при виде которого так легко потерять голову.

— Вы-то ни при каких обстоятельствах ее не потеряете, — пробормотала она.

— Наверное утверждать сие невозможно, — ответствовал он и склонился, целуя ее руку.

«Как всегда — насмешничает, — подумала Докки, тая от прикосновения его губ. — И поступает по всем правилам обольщения: улыбки, взгляды, комплименты, прикосновения… И прекрасно понимает, что это действует безотказно на чувствительные женские сердца. Обворожителен до невозможности…»

Его волосы были еще влажны — за эти полчаса он успел привести себя в порядок, побриться и переодеться в чистое. На выцветшем полевом мундире красовались целые эполеты, шею обвивал черный платок, сапоги сверкали. Докки покосилась на свое свежее, но не глаженое муслиновое платье, вспомнила небрежно скрученный узел волос и отсутствие чепчика на голове — он был порядочно измят в сумке, что она решила его не надевать.

— Ступай! — вдруг сказал Палевский, глядя ей за плечо. Докки поворотилась и увидела в коридоре Афанасьича, настороженно на них взирающего.

— Ступай, здесь я в ответе за твою барыню, — повторил генерал таким тоном, что Афанасьич, заворчав, скрылся за дверью своей комнаты.

— Не слуга — дуэнья, — хмыкнул Палевский.

— Он мне очень предан, — пояснила Докки.

— Я так и подумал, — он еще раз сжал ее руку и сказал уже серьезно: — Внизу собрались мои штабные. Воодушевленные присутствием дамы, они расстарались на славу при подготовке ужина. Мне придется их вам представить. Но ежели вы против, еду принесут в вашу комнату.

Докки еще днем поняла, что ее появление в корпусе Палевского все равно не останется незамеченным. Даже если ее не узнают, слухи все равно пойдут. Теперь было уже поздно прятаться ото всех. Кроме того, для нее была дорога каждая минута, проведенная в обществе графа.

— Нет, нет, — сказала она. — Мне будет приятно познакомиться с вашими сослуживцами.

— Тогда пойдемте.