Читаем Обрученные грозой полностью

— Могу себе представить, — Палевский рассмеялся. — Наш юный штабс-капитан Грачев — вы его видели — сочиняет стихи с бесконечными зефирами, пастушками, дубравами и фимиамом, увлеченно рифмуя «наслаждение — уединение», «трепетать — воздыхать». И все свои творения любит зачитывать вслух. Как видят его с бумагой в руках, все начинают разбегаться кто куда… А свои вечера вы устраиваете?

— Да, устраиваю. Небольшой круг знакомых и гостей.

— И о чем на них ведется речь? Политика, философия или, напротив, моды, рукоделие? — В его тоне ей послышалась снисходительность, потому она вспыхнула и сказала:

— Путешествия.

— Путешествия? — Палевский поднял бровь, и Докки подумала, что у него есть несколько отвратительных привычек, среди которых не последнее место занимают его вечные насмешки и вот эта манера чуть что изгибать бровь. Хотя было нужно признать, выглядел он при этом очаровательно.

— Путешествия, — повторила она, имея все основания гордиться своим салоном. — У меня собираются люди, увлеченные странствиями по разным местам. Одни делятся своими впечатлениями от поездок, другие с удовольствием их выслушивают.

— Так вы любите путешествовать? И какие места вы успели посетить?

— Я нигде не бывала, — с горечью ответила Докки. — Только мечтаю увидеть мир, и потому мне так занимательны рассказы о странах, о которых я имею представление лишь понаслышке.

— Вас притягивает экзотика? Восток, Вест-Индия или…

— Я бы очень хотела увидеть Европу, но все эти годы там идет война, и даже во время перемирий я так и не решилась туда поехать.

Тут ее прервали, поскольку прибыло сообщение от эскадрона, оставленного следить за передвижениями противника.

— Французский авангард пытался переправиться через реку, но отступил после небольшой стычки с моим отрядом, — сообщил ей Палевский и повернулся к подъехавшему офицеру. Тот просил дозволения отправиться со своими солдатами на помощь заградительному эскадрону.

— К вечеру их сменят казаки, — сказал генерал. — Вы продолжаете отступать вместе с корпусом.

Офицер пытался уговорить его изменить решение, но Палевский был непреклонен и, едва тот удалился, сказал Докки:

— Подполковник славится своей неустрашимостью, но все его стратегические и тактические способности ограничиваются приказом «Вперед!». Ежели его отправить сторожить французов, он на них тут же и нападет. Дерзость похвальна в бою, но когда она заменяет рассудок, то становится опасной и бессмысленной. Хорошо, мне прислали казаков — я просил о том командующего. От них ничего на свете укрыться не может: везде все высмотрят, обо всем дадут знать, да и дерутся необыкновенно.

— Ваше превосходительство! — на тропинке появился адъютант Матвеев, ведя в поводу оседланную крупную вороную кобылу. — Прибыл нарочный. Вас срочно вызывают.

Палевский спешился с усталого гнедого и без всякого усилия вскочил в седло свежей лошади.

«Все-то он может и все умеет», — подумала Докки, следя за ним восхищенными глазами.

Тем временем Матвеев увел гнедого, а Палевский обратился к Докки.

— Мне надобно ехать в штаб армии, — сказал он. — Вас сопроводят до моста через Двину и переправят на тот берег. Я постараюсь вернуться скорее, чтобы успеть попрощаться с вами, но все может быть.

Он взял руку Докки и прикоснулся губами к ее запястью. Она даже не успела почувствовать его поцелуй, как Палевский уже мчался вперед и вскоре исчез из виду, а к ней подъехал адъютант и предложил следовать за ним.

— Куда орел подевался? — спросил Афанасьич, поспешив занять освободившееся место подле своей барыни. Впереди них ехал Матвеев с младшим офицером; стременные и выделенный для баронессы эскорт из десятка солдат следовали сзади.

— Вызвали к начальству, — рассеянно ответила Докки, погрузившись в собственные думы.

Сомнения и неуверенность, мучительное беспокойство и боль расставания — все вновь ожило в ней после внезапного отъезда Палевского. Только что ей казалось, что у них есть время, как оно неожиданно истекло, и многое между ними так и осталось упущенным и недосказанным. Докки корила себя, что не воспользовалась в полной мере, не оценила и не насладилась непредвиденным подарком судьбы — этой встречей с Палевским, так быстро закончившейся. Хотя генерал и проявил к ней явный интерес, а его забота и внимание позволяли надеяться, что она перестала быть для него «ледяной баронессой», ради тщеславия и корысти разбивающей чужие сердца, ей хотелось мечтать о большем. О том, что было несбыточно — сейчас и потом.

«Ну и что, — говорила она себе, — что из того, если мы обнаружили общие интересы, если нам есть о чем поговорить, если мы иногда понимаем друг друга с полуслова? Я чувствую, что нравлюсь ему, но тем больнее осознавать, что счастье могло бы улыбнуться, не будь оно невозможно по очень многим причинам».