Читаем Обрученные полностью

Но, пройдя еще несколько шагов и поравнявшись с колонной, он увидел у ее подножия нечто еще более странное: на ступенях пьедестала лежали в беспорядке какие-то предметы, непохожие на булыжники; находись они на прилавке булочника, Ренцо без всякого колебания назвал бы их хлебами. Но он все еще не верил своим глазам, потому что, черт возьми, ведь это же не место для хлеба! «Посмотрим-ка, что это за штука», – опять сказал он себе и, приблизившись к колонне, поднял один из этих предметов: в самом деле, это был хлеб, круглый, безукоризненно белый, из тех, что Ренцо приходилось едать лишь по большим праздникам.

– А ведь в самом деле хлеб! – громко произнес он, так велико было его изумление. – Ишь как у них здесь его разбрасывают! В такой-то год! И даже не трудятся подбирать, когда он падает! Уж не в сказочную ли страну я попал?

После десяти миль пути, да еще на свежем утреннем воздухе, хлеб этот вызвал в нем не только изумление, но и аппетит. «Взять, что ли? – раздумывал он про себя. – Еще бы, они ведь его бросили собакам, почему же не попользоваться им и доброму христианину? В конце концов, если объявится хозяин, я заплачу». Рассуждая так, он сунул в карман тот, что держал в руке, взял еще один и сунул в другой; поднял третий и принялся его есть.

Он пошел дальше, все еще ничего не понимая и желая понять, что все это значит. Сделав несколько шагов, он заметил людей, шедших из центра города, и стал внимательно приглядываться к тем, которые показались первыми. То были мужчина, женщина и, в нескольких шагах позади них, мальчуган. Все трое шли с какой-то поклажей, которая, по-видимому, превышала их силы, и у всех троих был очень странный вид. Их платье или, лучше сказать, лохмотья были обсыпаны мукой; в муке были и лица, к тому же чем-то расстроенные и взволнованные; и шли они согбенные не только тяжестью ноши, но и горя, словно у них были переломаны все кости. Мужчина с трудом тащил на плечах огромный мешок муки, местами дырявый, так что всякий раз, как он спотыкался или терял равновесие, мука понемногу сыпалась на землю. Еще безобразнее был вид у женщины: ее согнутые руки с напряжением поддерживали огромный живот, похожий на печной горшок с двумя ручками, а из-под этого живота видны были до колен голые ноги, передвигавшиеся с большим трудом. Ренцо всмотрелся повнимательнее и увидел, что этот огромный живот на самом деле – юбка, которую женщина держала за края, наполнив ее мукой сколько можно и даже сверх того, так что почти при каждом шаге часть муки уносило ветром. Мальчуган обеими руками поддерживал на голове корзину, доверху наполненную хлебами, и, так как ноги его были покороче родительских, он понемногу отставал от них, а затем, когда он прибавлял шагу, чтобы догнать их, корзина теряла равновесие и из нее нет-нет да и падал хлеб.

– А ты еще пошвыряй, негодник, – сказала мать, огрызаясь на мальчугана.

– Да я не швыряю, они сами выскакивают, что же мне делать? – отвечал он.

– Твое счастье, что руки у меня заняты, – возразила женщина, потрясая кулаками, словно она задавала изрядную трепку несчастному мальчугану, и этим движением рассыпала муки больше, чем ее ушло бы на изготовление тех двух хлебов, что обронил мальчик.

– Ну, идем, идем, – сказал мужчина, – потом вернемся и подберем их, либо их подберет кто-нибудь другой. Уж столько времени бедствуем, так хоть теперь, когда свалился избыток, попируем всласть.

Тем временем со стороны ворот подходили другие люди, и один из них, поравнявшись с женщиной, спросил:

– Где тут пройти за хлебом?

– Ступай себе вперед, – отвечала та и, отойдя шагов на десять, ворчливо добавила: – Эти деревенские бездельники очистят все пекарни и лавки, нам ничего и не останется.

– Всем понемножку, заноза ты этакая! – сказал муж. – Благодать так уж благодать!

По этому и по многому другому, что ему пришлось увидеть и услышать, Ренцо начал догадываться, что попал в город, охваченный мятежом, и что это день захвата, когда каждый тащит по мере охоты и сил, расплачиваясь тумаками. Как ни желательно нам представить бедного нашего горца в наилучшем свете, историческая правдивость обязывает нас сказать, что первым чувством его была радость. У него было так мало оснований радоваться обычному порядку вещей, что он невольно склонялся к одобрению всего, что хоть сколько-нибудь могло изменить этот порядок. К тому же, нисколько не будучи выше людей своего времени, он разделял всеобщее мнение, или предубеждение, что в высоких ценах на хлеб повинны скупщики и пекари, и был расположен признать справедливым всякий способ вырвать из их рук продовольствие, в котором они, согласно этому мнению, жестоко отказывали всему изголодавшемуся народу. Однако он решил держаться в стороне от бунта и радовался тому, что его направили к капуцину, который даст ему убежище и заменит отца. Рассуждая таким образом и попутно приглядываясь к новым захватчикам, которые двигались отягощенные добычей, он прошел небольшую часть пути, оставшуюся до монастыря.