Читаем Обрученные полностью

Он долго ворочался и наконец забылся сном, но тут его обступили самые кошмарные и беспокойные сновидения, какие только бывают на свете. И вот мало-помалу ему стало чудиться, что он стоит в огромной церкви, где-то впереди, в толпе народа, и не понимает, как это он попал туда, как могла ему прийти в голову подобная мысль, особенно в такое время, – и все это приводит его в ярость. Он глядит на окружающих: у всех восковые, обезображенные тленом лица, с тусклыми, остановившимися глазами, с отвисшими губами; все одеты в какие-то рубища, свисающие лохмотьями, и сквозь дыры видны пятна и нарывы. Ему чудится, что он кричит им: «Дорогу, эй вы, сволочи!» – и сам смотрит на церковную дверь, а она – далеко-далеко, и крик его сопровождается угрожающим выражением лица, но сам он никак не может сдвинуться с места и только весь съеживается, стараясь не прикоснуться к этим омерзительным телам, которые со всех сторон уже обступают его. Но никто из этих безумцев не подал и виду, что собирается посторониться, и словно даже не слышал его крика. Наоборот, они все больше наступали на него, а главное: ему почудилось, что кто-то из них локтем ли или еще чем толкает его в левый бок между сердцем и подмышкой, и он почувствовал в этом месте мучительный укол, а потом словно какую-то тяжесть. Когда он всячески изворачивался, пытаясь избавиться от этой боли, что-то новое принималось колоть его в то же самое место. В ярости он схватился было за шпагу, но вдруг ему показалось, что шпага его из-за давки поднялась вверх и что как раз головка ее эфеса и давит на него. Но, дотронувшись до этого места рукой, он не нашел там шпаги, а лишь почувствовал еще более сильный укол. Он выбивался из сил, тяжело дышал и хотел вскрикнуть еще громче, как вдруг ему померещилось, что все лица повернулись в одну сторону. Он посмотрел туда же и увидел кафедру, над перилами которой появилось что-то выпуклое, гладкое, сияющее, а потом поднялась и отчетливо обрисовалась лысая голова, затем два глаза, все лицо, длинная седая борода – из-за перил, высунувшись по пояс, показался монах – фра Кристофоро. Дону Родриго почудилось, что он, окинув беглым взглядом всех собравшихся, остановил свой взор на нем и вместе с тем поднял руку – точь-в-точь как тогда, в нижнем зале его палаццо. В ответ он тоже быстро поднял руку, словно силясь пробиться вперед, чтобы схватить эту повисшую в воздухе руку; голос, глухо клокотавший у него в груди, вдруг вырвался пронзительным воплем – и дон Родриго проснулся. Он опустил руку, которая и в самом деле была поднята кверху; с некоторым усилием пришел в себя и открыл как следует глаза, ибо дневной свет, уже проникавший в окна, так же раздражал его, как и свет свечи накануне. Он узнал свою кровать, свою комнату и понял, что все это был сон: и церковь, и народ, и монах – все исчезло, все, кроме одного, вот этой ужасной боли в левом боку. Вместе с тем он почувствовал сильное сердцебиение, одышку, шум и беспрерывный звон в ушах, жар, тяжесть во всех членах – гораздо сильнее, чем когда ложился спать. Он не сразу решился посмотреть на то место, где ощущалась боль, но наконец открыл его, взглянул со страхом и увидел отвратительный лиловато-красный нарыв.

Он понял, что пропал. Его охватил страх смерти, и, пожалуй, еще сильнее – страх сделаться жертвой монатти, боязнь, что его отнесут и бросят в лазарет. И, изыскивая способ избежать этой ужасной участи, он почувствовал, как путаются и теряют ясность его мысли, почувствовал, что приближается мгновение, когда у него останется лишь столько сознания, сколько понадобится, чтобы впасть в отчаяние. Он схватил колокольчик и с силой потряс его. Немедленно появился Гризо, который был начеку. Он остановился на некотором расстоянии от кровати, внимательно поглядел на хозяина и убедился в том, о чем вечером только догадывался.

– Гризо! – сказал дон Родриго, с трудом поднимаясь и садясь на кровати, – я всегда тебе доверял.

– Так точно, синьор.

– Я всегда хорошо относился к тебе.

– По доброте своей, ваша милость.

– На тебя я могу положиться!..

– Еще бы, черт возьми!

– Мне плохо, Гризо.

– Я вижу.

– Если я поправлюсь, я сделаю для тебя гораздо больше, чем делал до сих пор.

Гризо не отвечал и стоял, выжидая, что последует за этим вступлением.

– Я не хочу доверяться никому, кроме тебя, – продолжал дон Родриго, – сделай мне одолжение, Гризо.

– Приказывайте, – сказал тот, отвечая, как обычно, на необычное обращение своего хозяина.

– Знаешь ли ты, где живет хирург Кьодо?

– Отлично знаю.

– Он порядочный человек, и, если ему хорошо заплатить, он не выдаст больного. Сходи за ним. Скажи ему, что я заплачу ему четыре, шесть скуди за визит, а то и больше, если он попросит больше. Только чтобы он пришел немедленно. Да смотри сделай все как надо, чтобы никто не заметил.

– Неплохо придумано, – сказал Гризо, – иду и вернусь сейчас же.

– Послушай, Гризо: дай мне сначала глоток воды. У меня внутри все горит, мочи нет никакой.