Горы были наполовину затянуты туманом: небо было не только облачным, оно казалось сплошной серой тучей. Но при свете занимающегося дня можно было видеть, как по дороге, идущей в глубине долины, шли люди; некоторые выходили из своих домов и потом все устремлялись в одну сторону – по направлению к роще, направо от замка; все были празднично одеты и необычайно оживлены.

«Какой дьявол их разбирает? Что может быть веселого в этой проклятой дыре? Куда торопится вся эта нечисть?» И, позвав верного браво, спавшего в соседней комнате, он спросил у него, что означает вся эта кутерьма. Браво, знавший не больше, чем он сам, отвечал, что немедленно пойдет узнать. Синьор стоял, прислонившись к окну, весь поглощенный этим зрелищем. Шли мужчины, женщины, дети; шли группами, парами, в одиночку. Некоторые, догнав того, кто шел впереди, присоединялись к нему; другие, выйдя из дому, примыкали к первому встречному и дальше шли вместе, как друзья – к условленной цели. Все куда-то торопились, и всех объединяла какая-то общая радость. И этот разноголосый, но вместе с тем гармоничный перезвон колоколов, то близких, то далеких, казался как бы говором этой движущейся толпы и служил дополнением тех слов, которые не могли долететь сюда наверх.

Он смотрел, смотрел, и в душе у него разрасталось что-то большее, чем простое любопытство, и побуждало его узнать, чем же вызван столь единодушный порыв такого множества незнакомых друг другу людей.

<p>Глава двадцать вторая</p>

Вскоре вернулся браво и сообщил, что накануне кардинал Федериго Борромео, архиепископ миланский, прибыл в *** и пробудет там весь день, что весть о его приезде распространилась по всей округе в тот же вечер и всем захотелось пойти посмотреть на этого человека, а звонят не столько для оповещения населения, сколько от радости. Синьор, оставшись один, продолжал в глубокой задумчивости глядеть на долину.

«Ради одного человека! Все спешат, все ликуют, чтобы увидеть одного человека! А ведь, небось, у каждого из них есть свой искуситель, который не дает ему покоя. Но ни у кого, ни у кого нет такого, как мой; никто, вероятно, не провел такой ночи, как я! Но чем же этот человек сумел вызвать всеобщее ликование? Ну, бросит несколько сольдо кому попало… Но ведь не все же побегут за этой подачкой? Ну, благословит кого-нибудь, произнесет какое-нибудь слово… О, если бы нашлись у него слова утешения и для меня! Если бы! Почему бы мне тоже не пойти? Почему? Пойду, пойду непременно. Я хочу говорить с ним, говорить с глазу на глаз. Что скажу я ему? Ну, вот то, что… Посмотрим, что скажет мне этот человек». Он принял решение в каком-то хаосе чувств, торопливо закончил одеваться, надев куртку, которая своим покроем напоминала военную одежду, взял валявшийся на постели маленький пистолет и прицепил его к поясу с одного боку, с другого – второй пистолет, сорвав его со стены; заткнул за тот же пояс свой кинжал; снял – тоже со стены – свой карабин, столь же знаменитый, как и его хозяин, и повесил его через плечо; взял шляпу, вышел из комнаты и направился прямо туда, где оставил Лючию. Он поставил карабин снаружи, в углу у самого входа, постучал в дверь и что-то сказал, чтобы дать о себе знать. Старуха одним прыжком соскочила с кровати и бросилась отворять. Синьор вошел и, окинув взглядом комнату, увидел неподвижную Лючию, забившуюся в свой угол.

– Спит? – шепотом спросил он старуху. – Спит там? Так-то ты исполняешь мои приказания, старая карга?

– Уж я всячески старалась, – отвечала та, – но она ни за что не хотела ни поесть, ни сдвинуться с места…

– Пусть себе спит спокойно; смотри не разбуди ее; а когда она проснется… Марта будет в соседней комнате, и ты пошлешь ее, если девушке что-нибудь понадобится. Когда она проснется, скажи, что я… что хозяин, мол, ушел ненадолго, скоро вернется и… сделает все, что она захочет.

Старуха совсем остолбенела и подумала про себя: «Уж не принцесса ли она какая-нибудь?»

Синьор вышел, взял карабин, приказал Марте дожидаться в передней, велел первому попавшемуся навстречу браво стать на страже и не позволять никому, кроме Марты, даже ногой ступить в эту комнату, потом покинул замок и быстрым шагом стал спускаться в долину.

Рукопись не говорит о том, как далеко было от замка до деревни, где находился кардинал, но, судя по всему ходу событий, о которых нам предстоит рассказать, расстояние это было не больше того, какое проходишь за время продолжительной прогулки. Разумеется, нельзя было сделать такой вывод, лишь опираясь на то, что в деревню эту собирались жители долины, а также и люди из более отдаленных мест, ибо из воспоминаний современников нам известно, что народ толпами сбегался миль за двадцать, а то и больше, чтобы посмотреть на Федериго.

Брави, попадавшиеся Безыменному при спуске с горы, почтительно останавливались, когда синьор проходил мимо, ожидая, не даст ли он каких приказаний или не возьмет ли их с собой на какой-нибудь дерзкий набег, не понимая, что означали его поведение и взгляд, который он бросал на них в ответ на их поклоны.