Читаем Обрученные полностью

«Феррер здесь!» – «Неправда, неправда!» – «Нет, правда: да здравствует Феррер! Он удешевил хлеб!» – «Нет! нет!» – «Да вот он, вот – в карете!» – «Ну так что ж? При чем тут он? Никого нам не надо!» – «Феррер! Да здравствует Феррер! Друг бедного народа! Он посадит заведующего в тюрьму!» – «Не надо! Мы сами расправимся: назад, назад!» – «Нет, давайте сюда Феррера! В тюрьму заведующего!»

И все, приподнимаясь на цыпочках, поворачиваясь, глядели в ту сторону, откуда возвещался неожиданный приезд. Приподнявшись, все видели не больше того, чем если бы стояли на земле всей ступней, и все-таки все старались стать на цыпочки.

Действительно, к толпе со стороны, противоположной той, где стояли солдаты, подъехал в карете великий канцлер Антонио Феррер. Должно быть, канцлера мучила совесть, что его неразумные распоряжения и упорство явились причиной или по крайней мере поводом к этому мятежу, и теперь, желая использовать для благого дела свою дурно приобретенную популярность, он пытался унять волнение или хотя бы предотвратить наиболее страшные и непоправимые его последствия.

В народных выступлениях всегда участвует определенное число людей, которые, то ли в силу своей пылкости и фанатизма, то ли по злокозненному умыслу и проклятой склонности к беспорядкам, что есть силы стараются направить события в худшую сторону; они дают и поддерживают самые преступные советы, раздувая пламя, как только замечают, что оно начинает затухать; им всего мало – они хотели бы, чтобы волнение не имело ни конца ни края. Но в противовес им находится всегда и некоторое число других людей, которые с такой же горячностью и настойчивостью стремятся к противоположным поступкам: одни – из дружбы или расположения к лицам, которым грозит опасность, другие – единственно из естественного непроизвольного ужаса перед кровью и жестокостями. Да благословит их Небо! В каждой из этих двух противостоящих сторон, даже при отсутствии предварительной договоренности, единство воли создает внезапную согласованность в действиях. То, что образует потом толпу и как бы самое орудие беспорядков, – это просто случайная смесь людей, которые, с бесконечными, правда, оттенками, так или иначе впадают в ту или иную крайность. Не лишенные горячности, плутоватые, склонные к известной справедливости – как они ее понимают, – жаждущие увидеть что-нибудь из ряда вон выходящее, готовые на жестокость и на милосердие, на обожание и на ненависть – в зависимости от случая, который представится, чтобы проявить то или иное чувство, – они каждое мгновение жаждут узнать, поверить во что-нибудь необычайное. Им непременно нужно кричать, рукоплескать кому-нибудь или улюлюкать вслед. «Да здравствует!» и «Смерть ему!» – эти слова они выкрикивают охотнее всего; и если удается убедить их в том, что такой-то не заслуживает четвертования, то уже немного понадобится слов доказать им, что он достоин триумфа; они – действующие лица, зрители, они то «за», то «против», в зависимости от того, откуда дует ветер. Готовы они и молчать, когда некому больше вторить, готовы и отстать, когда нет налицо подстрекателей, и разойтись, когда много голосов, не встречая возражения, скажут: «Идемте!» – и вернуться домой, спрашивая друг у друга: «А что такое произошло?» Но так как эта масса, создающая перевес сил, может последовать за кем угодно, то каждая из двух действующих сторон прилагает все усилия, чтобы перетянуть ее к себе, завладеть ею. Словно две враждебные души состязаются в том, чтобы проникнуть в это огромное тело и заставить его двигаться. Все зависит от того, кто сумеет распространить слухи, наиболее способные возбудить страсти, направить чувства к той или иной цели; кто более кстати сумеет подпустить слухи, которые смогут вновь раздуть негодование или, наоборот, ослабить его, внушить надежду или страх; кто сумеет бросить клич, который, звуча все громче в устах все возрастающего числа людей, выражает, подтверждает и тем самым выносит приговор большинства в пользу той или иной стороны.