Читаем Облака перемен полностью

Она тогда у Кондрашовых уже года три работала, а прежние долго не задерживались. Василиса Васильевна и сама раз собралась уходить: Верка слишком стала заноситься: барыня барыней, то ей не так, это не этак. Но тогда Василий Степанович не отпустил: нет, говорит, Вася, дорогая, как хочешь, а оставайся, ты всё наладила, только-только свет увидели, и опять, что ли, на сиротский манер? Нет, и всё тут, денег прибавил, Верку заставил пообещать, что не будет она попусту к домработнице цепляться. Да и привыкли все друг к другу, тоже кое-что значит. Ну она и осталась.

А когда стряслось это ужасное несчастье, Василисе Васильевне и вовсе деваться стало некуда. Отец, конечно, есть отец, да ведь мущинское дело какое, с мужчины в таких делах спроса нет. Лилиана у неё на руках. К тому же он долго в себя прийти не мог, ему дочь в ту пору была не мила, пил он сильно, всё думал горе залить… да никак не получалось. К следующей зиме стал Лилианку свою долгожданную обратно видеть.

Василиса Васильевна его тогда особо не винила, слава богу, что хоть очухался. Понимала: ему с таким сразу было не справиться, он Верку больше жизни любил.

Между прочим, она всегда чуяла, что добром это не кончится. Нельзя к женщине так относиться. Хоть немного, а должна она, какая раскрасавица ни будь, понимать, на каком свете живёт.

А Верке от Кондрашова ни в чём отказа не было. Только и слышно: Верка да Верка. Вот и кончилось невесть чем.

Тут я встрял.

– Что значит «невесть чем»? – спросил я. – Что вы имеете в виду, Василиса Васильевна?

– Да что тут иметь в виду, – вздохнула она. – Дело-то простое. Житейское.

Дело и впрямь было простое: Лилиане не было года, когда Верочка Шерстянникова, молодая, но давно примеченная знатоками актриса, работоспособная, ярко выделившаяся из общего ряда благодаря нескольким удачным ролям, ушла от Кондрашова.

Причём не как обычно ушла. Не как большинство уходит: то есть для начала с головой погрязнув в нудном выяснении отношений, в делёжке имущества, в несчастье и разоре.

Нет, с ней вышло по-другому: у неё случилась стремительно развившаяся болезнь, припадок, удар; это была любовная горячка, это был амок: она сбежала, натурально, прямо из-под камеры.

Фильм снимал Кондрашов. Ещё за две недели, когда запускались, ни о чём подобном и речи не было. Верке он, как и в прошлые разы, дал главную женскую роль. А её партнёру-подлецу – столь же главную мужскую.

Её не было четыре дня.

Не исключено, что уже на пятый она бы опомнилась, вынырнула из любовной пучины, вернулась к мужу – и постепенно всё встало бы на свои места.

Ведь у неё была дочь – не шутка. И матерью Верка, сказала Василиса Васильевна с несколько поджатыми губами, всё-таки была хорошей. (Закончила фразу с явным усилием, может быть, именно потому, что слишком уж противоречила ранее сказанному.) Никому прежде не думалось, что она способна на этакий фортель, никто и вообразить не мог, что бросит ребёнка. Скорее всего, она бы скоро отрезвела.

Что касается Кондрашова, то для него всё это, конечно, просто так бы не прошло. Шутка ли – жена дёру дала с каким-то хлыщом. Просто водевиль!..

Но Кондрашов был человек разумный и мог возобладать над чувствами. Кроме того, и сам далеко не без греха, как догадывалась Василиса Васильевна. Да и не нужно было быть особо догадливым: Верка вечно с ним из-за этого скандалила. Выносила сор из избы.

Так что очень вероятно, что через какое-то время всё бы вернулось на круги своя. По прошествии недели или месяца окончательно развеялся бы туман нежданной страсти. По прошествии месяца или двух туман бешенства в глазах Кондрашова тоже бы растаял. И жизнь, совершив головоломный кульбит и вызвав невиданное потрясение всего, что может человек считать своим, вошла бы в старую колею. Жизнь – вулкан, а вулканы так себя и ведут: извергнут, сколько им положено, и затихнут надолго, если не навсегда.

Однако тот, второй, пребывал, судя по всему, примерно в столь же безрассудном состоянии, что и Верка.

(К слову сказать, когда оно наваливается, всякому мнится, что это навсегда, со вздохом заметила Василиса Васильевна. Я согласился.)

Как на грех, незадолго до начала событий этот гнусный тип обзавёлся машиной. А водить как следует не научился. За барана права купил, как говорится. Впрочем, точно не известно, это предположение.

Но возможно, стремясь ещё, ещё больше поразить оказавшуюся в его владении знаменитую молодую красавицу, ради него бросившую серьёзного мужа и годовалого ребёнка, он вёл себя совершенно по-мальчишески. И всё жал и жал на акселератор. И петлял, и финтил, и скрипел резиной на поворотах, показывая, как он может. И вот так может, и вот так, а ещё вот так.

И покровительственно и великодушно смеялся, когда Верка в приятном испуге умоляла его больше не лихачить.

А может быть, всё было совсем не так. Может быть, как раз тогда она нашла время сказать, что их роман завершён. Что она ему благодарна, но хорошенького понемножку: её сердце не может вынести разлуки с дочерью. И это, возможно, дико его взбесило.