Он сидел, глядя в стекло, дожидаясь, когда Афанасий отопрёт калитку. Ключа от калитки Афанасий ему не давал, упрямился. Зачем тебе ключ, я всегда дома. Ты потеряешь, кто-нибудь найдёт, калитку отопрёт и меня укокошит… Кому ты нужен, Афанасий, вместе со своим разваленным домом?.. Все думают, смерть – это что-то особенное. А как раз смерть-то и есть в жизни самое обыденное. Что может быть ближе смерти? Что определённей? Спроси, что такое любовь, всякий задумается. А спроси, что такое смерть, ни у кого не задержится. Кроме тех, кто от самого вопроса в обморок упадёт…

Выругавшись, Никанор снова нажал на клаксон.

Собрался вылезать из машины, когда глухая калитка всё же отворилась: так, словно без её участия открывавшему не удержаться было на ногах.

<p>Глава 3</p>

<p>Кондрашовка</p>

Когда грубые окрестности жизни начали выплывать из тумана, ничто в них меня не волновало.

Я пытался припомнить события зимы – и понимал, что зимой не было никаких событий. Да и сама зима, горестно слезясь и прощально похрустывая, неудержимо кончалась.

Я пробовал припомнить события осени.

События осени были – но тоже не хотели вспоминаться. Они остались далеко за спиной: громоздились тяжёлыми стяжениями несчастья.

«Несчастье» – верное ли слово? Может быть, «несчастье» – слишком сильное… я же не в молотилку попал, не ногу мне трамваем отчекрыжило. Но… но… ах, беден всё-таки язык.

Да и кой толк вспоминать события прошлой осени? Недолго уж оставалось до следующей: весна прошумит, лето порадует, а там опять флаги да зарева. Возможно, она окажется лучше предыдущей.

Это был обморок души. Если бы он прогрессировал, я бы, пожалуй, и совсем закуклился: окаменел, стал садовой улиткой, а лучше моллюском: прилепиться к скале и рассеянно прислушиваться к набегам прибоя.

Тяготению к вечному покою препятствовали только соображения практического характера.

Бизнес мой благополучно развалился и если где теперь и процветал, то из земной юдоли до тех кущ было не дотянуться.

Кое-какие накопления хоть и тратились с максимально возможной скаредностью, однако дотаивали.

Вынужденный рацион был оскорбителен. Ножом и вилкой мы копаем себе могилы, шептал я, засыпая, а именно гречка содержит весь необходимый организму комплекс минералов, витаминов и аминокислот.

Если собаку кормить картофельными очистками и яичной скорлупой, она живёт сорок лет, а сытая не протянет и десяти, – но чем человек хуже собаки?

Неминуемо приближался момент, когда мне пришлось бы обратиться к друзьям. Ибо помочь товарищу – святое дело.

Хотя, конечно, одно дело, когда человек протягивает руку помощи, будучи уверен, что его ссуда поможет товарищу выкарабкаться (главным образом благодаря его, товарища, собственной настойчивости) и тогда он вернёт, что взял.

Совсем другое – подавать на прожитьё, потому что сам товарищ, видите ли, даже на гречку заработать не в состоянии.

От момента перехода на положение неимущего побирушки до сознательного решения более не досаждать близким своими надобностями должно было пройти, по моим прикидкам, месяца три-четыре.

Потом я подумал, что могу устроиться на службу.

Правда, я давно отвык от службы. Начать заново на кого-то трудиться – я плохо себе это представлял. Приходить к сроку… уходить не ранее определённого часа… нести перед кем-то ответственность… за что-то отчитываться… возможно ли это?

Последняя моя работа на дядю была не такой уж плохой, если разобраться. Мне прилично платили, в результате я осмелился встать на крыло. Но снова тянуть лямку хоть бы даже и за вдвое большие деньги!.. ужас, ужас!..

Стоп, сообразил я, та была предпоследняя.

Последняя была у Кондрашова.

И ведь неплохая, очень даже неплохая была работёнка… Трудно подыскать ей название. Если примерно, то я состоял на должности литературного секретаря.

Василий Степанович недурно платил. Не сравнить, конечно, с былыми окладами… Но ведь и работа непыльная.

Всё пошло прахом. Дочь есть дочь.

Но и время прошло. И что дочь? – можно вести себя так, будто её никогда и не было. Будто никто знать не знал никакой дочери. Разве была? Да ладно. Два раза в неделю по, скажем, четыре часа.

И правда: не нуждается ли Василий Степанович в окончании работы?

Может быть, он давно выкинул из головы эту нелепую идею – создать воспоминания.

Но не исключено, что и теперь ещё ему завиден пример приятелей: занялись – и написали. А потом и книжки выпустили в свет. Теперь всякий может сунуться и узнать: так, мол, и так, был такой имярек на белом свете, родился там-то и тогда-то, всю жизнь делал то-то и то-то, от того-то воздерживался, того-то просто бежал как огня и в целом прожил жизнь достойную, за что ему честь, хвала и вечная память.

Если Василий Степанович с этой въедливой идеей не распрощался, он понимает: довести дело до конца без моего участия у него нет никакой возможности.

Потому что чесать языком и размахивать кружкой – одно. А положить на бумагу все эти с пятого на десятое россказни – совсем другое.

* * *

Когда трубку всё-таки сняли, это оказался не Василий Степанович.

К счастью, и не Лилиана: вот уж чей голос не хотелось бы мне услышать.