Читаем Обитель Солнца полностью

— Прямо сейчас?.. — Голос Дезмонда дрогнул. Похоже, едва успев забыть о грядущей расплате, он сейчас вспомнил о ней и тут же ощутил страх, из-за которого нити натянулись сильнее, сковав движения артистов.

— Прямо сейчас, — с легким нажимом повторил Мальстен.

Нити лишь напряглись сильнее, и шаг Зарин по перекладине при развороте мог стать роковым.

Мальстен шевельнул пальцами и выпустил пять черных нитей наперерез тем, что тянулись к руке Дезмонда. Обрыв связи с марионетками всегда был болезненным, этот урок Мальстен выучил хорошо, поэтому для него не стало сюрпризом то, что Дезмонд со стоном повалился на пол и сжался в комок от боли.

Зарин спустилась с перекладины, а Риа — с полотен. Остававшиеся на арене Юстида, Данар и Кирим замерли, глядя на развернувшуюся перед ними сцену.

Им не обязательно это видеть, — подумал Мальстен, и усилием воли заставил их покинуть арену на то время, пока не придет черед вернуть их и продемонстрировать Дезмонду то, как должна в идеале выглядеть его работа.

— Вставай, — строго сказал Мальстен.

— Ты оборвал нити, проклятый изверг! — в сердцах простонал Дезмонд. — Опять! Зачем ты это делаешь?!

— Обрыв нитей — это больно, но ты контролировал артистов всего пару часов, и ни на ком из них не было красного. — Голос Мальстена остался бесстрастным. — То, что ты переживаешь, не так страшно, как ты пытаешься показать. Поверь, я очень хорошо знаю, о чем говорю.

Дезмонд лишь сильнее сжался, лежа на полу. Мальстен поморщился, вспоминая, как к подобным проявлениям слабости относился Сезар Линьи. В Дезмонде, скрючившемся на полу цирка, он видел отражение себя самого — ребенка или подростка, который частенько падал, не выдерживая боли, перед лицом не ведающего пощады учителя.

Меня поднимали и начинали тренировку заново. Каждый день по несколько раз. Как только заканчивалась расплата, и я мог снова применять нити, все продолжалось. Я пережил это еще в детстве. Если мать учила Дезмонда работе с нитями, должна была учить и хоть какому-то мужеству перед лицом расплаты.

— Вставай, — повторил Мальстен. — Ты данталли. Сама твоя природа задумана так, чтобы ты мог пережить эту боль, и просить жалости здесь не за что.

Дезмонд прерывисто вздохнул. Он оперся на пол и попытался подняться, однако тут же рухнул обратно и застонал громче.

— Хватит, Дезмонд, поднимайся, — закатил глаза Мальстен.

— Не могу! — со злостью протянул Дезмонд.

— Можешь. Просто плохо пытаешься. Ты лелеешь свою слабость.

— Откуда… — Дезмонд сделал паузу, чтобы перевести дух. — Откуда в тебе столько жестокости к слабости? Почему она так неприемлема для тебя?

Вопрос отчего-то ударил Мальстена, как пощечина.

Вставай. Как только расплата схлынет, повторим попытку, — эхом зазвучал у него в ушах голос Сезара. Мальстен выдохнул.

— А откуда в тебе — столько нежности к ней? — презрительно спросил он. Голос зазвучал предательски глухо и чужеродно. — Можно подумать, в детстве твоя мать во время расплаты баюкала тебя и увещевала, что скоро все пройдет.

— А тебя — нет? — Голос Дезмонда вдруг дрогнул, словно от слез, и почему-то Мальстен ощутил неприятный удар изнутри. Как будто оба его сердца попытались пробить себе путь наружу через грудную клетку. Внутри него скользнула какая-то мысль, но он отмел ее так быстро, что даже не сумел толком осознать.

От того, чтобы применять нити, ты не удержишься. Ни один данталли не может навсегда отречься от своих сил. И если к тому моменту, когда ты их применишь, ты не будешь подготовлен к расплате, которая неминуемо придет, люди тут же поймут, кто ты. И знаешь, что будет потом? Тебя убьют, как убили твоего настоящего отца. Твоя мать умоляла меня, чтобы я избавил тебя от подобной участи. И я этим занимаюсь. Другого способа нет, Мальстен, только этот. Только учиться терпеть, и терпеть так, чтобы не привлекать людского внимания. Иначе — смерть, ты понимаешь?

— Меня — нет, — холодно ответил он.

Дезмонд сделал новую попытку встать, и на этот раз ему это удалось. Дрожа и пошатываясь, он ухватился за спинку ближайшего зрительского места и, бледный, как Жнец Душ, уставился на Мальстена. Глаза его и впрямь были влажными от слез.