«Может, и зря разоткровенничался с Серегой, ну, а с кем же еще и поговорить? Такое не каждому выскажешь… Уехала, значит. Сергей прав: факт есть факт. Хотя и поганый, а факт. Нет, почему же поганый? Это же я про Светозарова так думаю, а откуда я знаю, что он за человек? Ну и заткнись, брат, нечего разную муть разводить. Забудь. Очень просто. Найдется и для тебя хорошая девушка…»

Костя остановился, пораженный этой мыслью, посмотрел вдоль светлеющей безлюдной улицы и неожиданно для себя сказал вслух:

— А ведь врешь ты все, Костя. Никого, кроме Вали, тебе не надо…

9

Проснувшись утром, он вспомнил о Зинке. Надо же было ей упасть в эту проклятую лужу. А ведь, если разобраться, это он во всем виноват. Допустим, он не просил у нее помощи, но это нисколько не меняло дела — Зинка все равно бы пришла. Уж Костя-то знает ее не первый день. Нет, все-таки она молодец, Зинка! Обидно, что она так нелепо заболела…

Наскоро одевшись, Костя побежал в больницу. Больница находилась в стороне от села, в небольшой сосновой рощице. Сосны там росли удивительные — тонкие, очень высокие и гладкие до самой верхушки, будто сестры-близнецы. Кора была у них нежного светло-золотистого оттенка, и Косте, когда он бывал здесь, всегда хотелось погладить ее рукой. Но он не позволял себе этого, опасаясь, что кто-нибудь невзначай подсмотрит и посмеется над ним. Рощица не отличалась густотой и просматривалась насквозь. За ней начиналось дремучее разнолесье — ели, березы, осины и тут же, в тесноте и обиде, разросся дикий кустарник, в который не рисковали забираться даже мальчишки.

Сейчас в роще еще лежал снег, но не сплошь, а островками, день ото дня вытесняемый вытаявшей землей. Где-то в вышине зябко шуршали под утренним ветерком сосновые кроны, внизу похрустывал под ногами образовавшийся за ночь тонкий ледок, но все равно весна чувствовалась во всем: в солнечных бликах на стволах деревьев, в оживленном щебете воробьев, в оголившейся прошлогодней листве, занесенной из леса. Костя шел по тропинке и ногой раскидывал слежавшиеся кучки иголок и листьев. Они разлетались в стороны с сухим веселым звоном.

В этот праздничный день в больнице дежурила знакомая Косте фельдшерица Люся, и она, конечно, не могла отказать ему в свидании с Зинкой, хотя и знала, что для больной это нежелательно.

— Я только на две минуты, — заверил ее Костя. — Очень ей плохо?

— Температура высокая, вчера без сознания была.

— Антибиотики-то у вас, по крайней мере, имеются? — хмуро спросил он, надевая халат.

— Не у тебя же их будем занимать, — сердито ответила Люся.

— Нет, серьезно. Ежели что требуется — я достану.

— Ладно, иди. Предупреждаю — не больше пяти минут, а то еще врач заявится, попадет обоим.

Костя на цыпочках (хотя в этом не было никакой необходимости) прошел по коридору, осторожно открыл белую, без пятнышка, дверь. Наверное, халат беспокоил его — Костя вдруг заволновался и не сразу обнаружил Зинку. В небольшой комнате стояло три койки, но две пустовали, а крайнюю у стены справа занимала Зинка. Когда Костя увидел, что ее лицо прикрыто простыней, он невольно вздрогнул. И в ту же секунду Зинка, несмотря на слабость, порывисто откинула простыню.

— Это ты, Костя?

Он молча кивнул, подошел ближе.

— Садись. Вон стул…

Костя сел, с щемящим от жалости сердцем вглядываясь в ее покрытое жарким румянцем, похудевшее лицо. На миг он даже ощутил исходящий от нее жар на своих щеках.

— Ну, как ты? Может, спала, а я разбудил?

— Какой там сон… — слабо улыбнулась Зинка, подтыкая одеяло и поправляя простынь: она не хотела выглядеть в его глазах неряшливой даже в больнице. — Просто так лежала, думала…

— Получше сегодня?

— Конечно, лучше. Вчера, правда, совсем раскисла, а сегодня намного легче.

Костя опять кивнул, хотя не поверил ни одному ее слову. Он видел, как Зинка часто и трудно дышит, как бисеринки пота проступают на лбу, а щеки полыхают огнем… Он не знал, что ему делать — уйти ли сейчас, чтобы не затруднять больную разговором, или посидеть молча, попросив и ее не разговаривать. Но Зинка снова улыбнулась, на этот раз как-то смущенно, и сказала:

— А знаешь, о чем я думала?

— О чем же?

— Думала, придешь ты или нет… Мама была поздно вечером, премию мне показывала, а я так толком и не разглядела. А ты видел?

— Ага. Кофточка очень красивая. Говорят, китайская.

— Тебе понравилась?

Зинка попыталась повернуться на бок, чтобы удобнее было разговаривать и видеть Костю, но у нее ничего не вышло. Она виновато посмотрела на него и повторила попытку. Костя неуверенно обхватил Зинку вместе с одеялом и помог лечь так, как ей хотелось.

— Спасибо, а то я хуже ребенка стала, прямо зло берет. Такая уж я, видать, невезучая.

— А может, тебе вредно на боку лежать? И разговаривать тоже…

— Это почему же вредно? Нисколько не вредно, я же чувствую. Угораздило же меня шлепнуться в эту воду…

— Я тут во всем виноват.

— Вот еще! Не ты ведь пихал меня в лужу, сама полезла. Да и не в том дело. Прошлой осенью в полынью на реке провалилась и хоть бы что, а тут на тебе…

— Зина, тебе тяжело говорить…