Читаем Обет молчания полностью

Местное такси катило вверх по мокрой от дождя дороге в горы, оставляя позади Уэлшпул. Сидя в автомобиле, он подумал о том, что эта перспектива отнюдь не вызывает в нем восторга. Проехав по извилистой неухоженной аллее, машина остановилась у ворот. Над маленькой сторожкой курилась тонкая струйка дыма. Вековые деревья, смыкаясь над головой, образовывали плотный темно-зеленый туннель, в конце которого возвышался неприветливого вида особняк в обрамлении рододендронов. Сразу за ним начинался глубокий овраг, круто переходящий в долину с причудливо переплетенными лентами трех речушек в низовье.

Монастырь Пречистой Девы в Снегах был идеальным местом для одинокой молитвенной жизни. Монастырь в Уэльсе был единственным в Европе, чьи сестры бессменно служили делу миссии в Центральной Америке, в Гватемале. В далекой недосягаемой стране орденом была открыта школа для детей племени майя. Монахини по нескольку лет поочередно жили на чужбине, а потом возвращались домой, в Уэльс, для восстановления духовных и физических сил. Отец Майкл усмехнулся про себя, вспомнив странное выражение из обихода миссионерок — съездить домой на побывку. В то время как другие религиозные ордены из кожи вон лезли, чтобы приспособиться к новым условиям жизни, Пречистая Дева в Снегах решила во что бы то ни стало сохранить незыблемость своих устоев. Жизнь в монастыре по-прежнему протекала в затворничестве и строгом соблюдении обета молчания. Сестры носили одежду средневекового образца и придерживались веками сложившегося распорядка дня.

Сестры монастыря Пречистой Девы положили на алтарь служения Богу все, чем обладали, свято веря, что Господь не оставит их в недобрый час. Их вера была оправданна. Подобно собратьям по вере — кармелиткам, бенедиктинкам, клариссинкам, — они несли ощутимые потери: число женщин, оставивших религию, неуклонно росло. Неизменным оставался лишь костяк из престарелых монахинь.

Вполне возможно, что молодость отпугивал суровый аскетизм жизненного уклада и неосязаемое течение времени внутри монастырских стен. По образу жизни и внешнему виду монахинь общество судило об ордене в целом. Из-за полного отсутствия интригующего сочетания красоты и драматичности, которое придает романтический ореол другим орденам, чьи монахини носят современное платье и трудятся в социальной сфере, Пречистая Дева оказалась в крайне невыигрышном положении.

Когда поток новообращенных до неприличия оскудел, монахини решились дать согласие на создание полнометражного документального фильма. Показ фильма по телевидению принес свои плоды: всего за несколько месяцев с просьбой о вступлении в орден обратились сначала одна, потом еще четыре молодые женщины. Пяти молодых монахинь было более чем достаточно, чтобы разнообразить монотонность компании доживающих свой век старушек. Неожиданно монастырь вновь наполнился жизнью.

Монахини уж и не знали, как благодарить Господа за молодое пополнение. Что касается отца Майкла, он был твердо убежден в том, что дело пошло на лад исключительно благодаря мудрой политике матушки Эммануэль, которой, вне всякого сомнения, руководил сам Господь. Подобно многим священникам не только старшего, но и среднего поколения, он питал определенную долю скепсиса в отношении интеллектуальных способностей монахинь: представители старой школы до сих пор относились к ним как к кухаркам. Но личность матушки Эммануэль доказывала обратное. Их отношения поначалу были строго формальными с неизменным «святой отец». Вскоре они переросли в глубокую дружбу. Никогда прежде ему не приходилось встречать женщину такого недюжинного ума и душевной чуткости. Она была поистине неординарным человеком: в двадцатилетнем возрасте — она рассказывала ему об этом — переписывалась с самим Юнгом,[2] обсуждая планы на будущее.

Она усмехнулась живой, задорной усмешкой, которая чудесным образом скрадывала почтенный возраст.

— Подождите радоваться прежде времени, ведь вы не знаете, о чем я хочу говорить.

Тон ее голоса переменился, стал мягче, Майкл подумал о том, что она, самая благочестивая, самая почтенная женщина из тех, кого ему довелось знать, пускает в ход свое природное обаяние с легкостью семнадцатилетней девушки, и, что самое интересное, нет такого человека, который смог бы устоять против ее чар.

— Надеюсь, я вам не помешала?

— Я буду только рад сделать перерыв в работе. В следующем месяце мне предстоит читать лекцию, а я, знаете ли, немного утратил форму.

— В Риме, надо думать?

— Нет. В Лондоне. Но это было бы полбеды. Читать придется по-латыни.

— Как ваша нога? Не могу сказать, что вид ваших костылей был мне приятен.

— На смену костылям пришла довольно элегантного вида трость. Собственно говоря, я обхожусь и без нее, но я к ней привык, и к тому же смотрится она великолепно.

— Я прошу простить меня за беспокойство, но я, как бы это сказать, места себе не нахожу.

— Надеюсь, вы здоровы?