Читаем Оазисы полностью

Чистые вещи – это очень приятно. Даже его видавший виды пальник после того, как с него сошла грязь и чёрное пятно от крови на левом боку, выглядел не таким уж и старым, несмотря на дыры от пули.

Нужно было торопиться, он заскочил в дом к Валере, захватил ведро и пошёл к озеру за саранчой. Пришёл на тот участок, где покупал саранчу у пацанов, а там никого.

Торопился, выходит, зря, пришлось их подождать часик. Но сидеть, сложа руки, не стал. Стал, как только рассвело, собирать из сетей саранчу. Выбирал лучшую, только мелкую и среднюю. Мальчишки появились, когда солнце уже было высоко, а у его ног стояло старое ведро полное отборной саранчи.

– Семь часов, у вас так вся саранча засохнет, – сказал он им. – Я уже себе собрал ведро. Думал уходить. Денег бы не оставил, зачем лентяям деньги…

– Э, дядя, не шалите. – Строго сказал старший, заглядывая к нему в ведро.

– Ага-ага, – поддержал его брат. – Гоните денежки. Саранча наша.

Горохов, делая вид, что недоволен, расплатился с ними и пошёл к бабке Павловой.

– Ты опять где-то саранчи набрал! – Восхитилась та.

– Набрал, бабушка, набрал. Ножницы дадите, так я вам часть саранчи оставлю, я лишней взял.

– Дам, дам…

Он сел чистить саранчу, а она присела рядом, стала помогать, ловко обрывая насекомым всё лишнее без всяких ножниц, исключительно своими изуродованными проказой пальцами.

– А ты, милок, никак с севера сюда приехал?

– С севера, бабушка, с севера.

– За деньгой?

– За деньгой, за ней.

– И зря.

– Почему же?

– Место тут плохое.

– Отчего же тут плохо, бабушка?

– Да от всего, сынок, живёшь-живёшь и не заметишь, как проказой зарос.

– Так на севере тоже проказа имеется. – Говорит он.

– Всё равно уезжай, плохое это место.

– Ну, хороших мест сейчас уже и не осталось.

– Уезжай отсюда, говорю, – вдруг сказала старуха таким тоном, что он престал срезать саранче крылья и лапы.

– А чего?

– А не будет тут счастья, проклятый это край.

– Да как же так, люди-то тут живут, вон – качают воду. Охотников и промысловиков много. Воды тут много, саранчи много, чего же тут счастья не искать?

– Лет двадцать пять назад так и было. Так и было… – Старуха вздыхает, облизывает жёлтые от жира саранчи пальцы. – А теперь с каждым годом хуже становится, всё жарче, каждый год печёт всё крепче. Гадов разных всё больше и больше. Раньше дом из чего угодно строил и жил, а сейчас жить невозможно, если дом не герметичен. Даже ночью от жары не отдышаться. Нет уже сил, каждую ночь клещей выковыривать из боков. Паука, на той неделе в углу нашла.

Он понимающе кивал, да, жить рядом с барханами сложно, если дом такой, как у неё.

– А ещё эти… – говорила старуха, беря себе новую пригоршню саранчи из ведра.

– Какие эти?

– Да чудища эти… Боты эти, всё больше и больше их тут, раньше роботу можно было найти, хоть город подметать или панели солнечные от пыли мыть, а сейчас все места этими дуроломами заняты. Копейки не заработать стало… Нет, дурное место эта Губаха… Дурное стало, уезжай отсюда, пока молодой.

Горохов кивал, соглашаясь, но ничего не говорил ей. А старуха, видя в нём такого молчаливого слушателя, продолжала:

– Была у подруги Наташки своей на той неделе, так она такое мне рассказала, что не поверишь…

– И что такого рассказала подруга ваша?

– Наташка-то? О! Она у меня траву жуёт много лет, вот… За травой ездит далеко, тут, у нашего озера, подлюки траву рвать не велят… Только своим позволяют…

– Падлюки – это люди Ахмеда?

– Они, сколопендры поганые, – кивает бабка, – объявили всё здесь своей землицей, а кто им такое право дал? Я иной раз ходила раньше травы собрать, а теперь постоянно слышу: «Стой, куда пошла». Туда не ходить, сюда не ходить, тут не стоять, траву не собирать…

– Так подруга-то что говорит? – Перебил её Горохов, ему казалось, что рассказ про подругу будет поинтересней, про Ахмеда и его людей ему и так всё было ясно.

– А, так она за травой на восток, за озеро ездит, далёко-далёко. С мужем ездит, он тоже травожуй. Далеко ехать туда. Да, не один час по жаре ехать, а что делать, охота пуще неволи, вот… Им, травожуям, и тридцать вёрст не крюк. Как приспичит, так они поедут за край карты.

Горохов молча слушает бабку, а та торопится рассказать.

– И говорит она мне, приехали раз на хорошее место. Говорит, там много стеблей молодых было, она их брать раньше не стала, думала, что возьмёт, когда подрастут, когда соку наберут, а тут приехала… Говорит, сердце охолонело, ни одного стебля на всём берегу, как скосили. Говорит, корнем рвали даже самые малые, что от земли на двадцать сантиметров поднялись. Такие стебли ещё брать нельзя, в них вкуса ещё нет, так всё одно – порвали всё. Муж сразу ружьишко-то схватил и пошёл в барханы следы искать, Наташка-то за ним. Унять хотела. Думает, не он убьёт, а его убьют, старого дурака, вот и кинулась. А следы, как нашли, так и удивились.

– Чему же удивились? – Спрашивает геодезист, высыпая из ведра последнюю нечищеную саранчу.