Читаем О, Иерусалим! полностью

"Боятся ли они?" — спросил себя Бен-Гурион. Он увидел на лицах жителей Тель-Авива тревогу и озабоченность, но не страх и не отчаяние. Возвратившись домой, Бен-Гурион записал в дневнике два слова, в которых выразил то, что думал о своих соотечественниках:

"Эйле яамду. Такие — выстоят".

В то время, как семь арабских армий направлялись в Палестину, одна арабская армия двигалась им навстречу. Это были войска Фаузи эль Каукджи, которому — после того как он потерпел поражение — было приказано вывести свою армию за Иордан и распустить ее. По пути из Палестины Каукджи встретился с частями Арабского легиона, которые шли в Палестину, чтобы занять оставленные им позиции.

Западнее Иордана теперь оставались лишь две сотни ополченцев под командованием Гаруна Бен-Джаззи. Расположившись на холмах, окружавших поля и виноградники Аялонской долины, Бен-Джаззи надеялся держать под своим контролем самый важный участок дорог в Палестине. Здесь скрещивались пути, ведущие с юга, севера и запада. Здесь же пролегало шоссе, поднимавшееся через ущелье Баб-эль-Вад к Иерусалиму.

Здесь, в районе Латруна, с библейских времен решалась судьба Святого города. Здесь Иисус Навин приказал солнцу остановиться, чтобы успеть завершить битву и одержать полную победу над ханаанеями. Отсюда филистимляне нападали на евреев в эпоху Саула. Здесь Иехуда Маккавей начал войну за освобождение своего народа от гнета сирийцев. Здесь разгромил иудеев царь Ирод, и здесь стояли легионеры Веспасиана. Ричард Львиное Сердце построил здесь крепость, которую позднее, двигаясь на Иерусалим, разрушил Саладин. И здесь же девять веков спустя, в 1917 году, пруссаки и турки безуспешно пытались сдержать наступление генерала Алленби. И только то обстоятельство, что здесь стояли не арабы, а англичане, помешало Хагане сделать Латрунские холмы ареной операции "Нахшон".

Теперь, когда солнце Иисуса Навина поднималось над Аялонской долиной в первое утро Еврейского государства, отступление Каукджи предоставило Израилю блестящую возможность захватить долину, которая была воротами в Иерусалим.

В неярких лучах рассвета король Абдалла сидел на молитвенном коврике и, поглаживая одноглазую кошку — свою любимицу, беседовал с иностранным репортером.

— Что ж, — сказал он, — арабские страны объявили войну, и мы, естественно, вынуждены присоединиться к ним, но все мы совершаем ошибку, за которую придется дорого заплатить.

Когда-нибудь мы пожалеем, что не согласились на требования евреев. Мы вступили на неверный путь.

Король помедлил. Затем, еле заметно улыбнувшись гостю, он добавил:

— Если вы публично процитируете мои слова, я опровергну их и назову вас лжецом.

В Иерусалиме Хагану больше всего беспокоило отчаянное сопротивление Баджхата Абу Гарбие в квартале Мусрара у северо-западной стены Старого города. Окруженный со всех сторон, Абу Гарбие наотрез отказался покинуть квартал, в котором он родился. Однако никакие сражения в Иерусалиме в первый день еврейской независимости не повлияли так на исход борьбы за город, как сделанное евреями открытие, что Каукджи ушел с Латрунских холмов. Подразделение бригады "Гивати" Пальмаха, удивленное тем, что никто не ответил на пробный обстрел, начало осторожно продвигаться вверх по склону.

Никто не оказал им сопротивления. Через несколько минут они оказались в хорошо укрепленном британском полицейском форте, контролировавшем Иерусалимскую дорогу.

От полицейского участка бойцы бригады двинулись через рощу оливковых деревьев и кипарисов к Латрунскому монастырю траппистов. Там они подверглись яростному нападению — но не арабов, а сотен пчел из монастырских ульев. С опухшими от укусов лицами пальмаховцы благоразумно отступили в здание полицейского училища и радировали в Тель-Авив, что дорога, за которую они так отчаянно сражались, неожиданно оказалась свободной от неприятеля.

Генерала Глаба, пришедшего на смену Каукджи, Иерусалимская дорога мало заботила. Однако и у командиров Хаганы Латрун сейчас не вызывал большого интереса. Как выразился начальник штаба Израильской армии, новое государство в то утро напоминало "голую девушку, у которой для того, чтобы прикрыться, был только носовой платок". Игаэлю Ядину приходилось решать, что именно в первую очередь оборонять. В субботу 15 мая 1948 года молодой археолог был убежден, что наибольшая опасность грозит Израилю с юга.

Отказав Ицхаку Рабину, который просил усилить его измотанный Пятый батальон одним из батальонов бригады "Гивати", Игаэль Ядин приказал всей бригаде двигаться на юг навстречу армии Фарука. На несколько часов Латрун, покинутый и арабами, и евреями, остался совершенно пустым. Но пустовать ему предстояло недолго.

На расстоянии многих тысяч километров от только что созданного Государства Израиль, в номере отеля "Уолдорф Астория" в Нью-Йорке, небольшая группа друзей окружила постель больного Хаима Вейцмана. Старейший лидер сионизма, долгие годы боровшийся за создание Еврейского государства, был удостоен чести, которую по праву заслужил. Подняв бокал шампанского, секретарь Вейцмана Джозеф Линтон сказал: