Арабское радио, называвшее себя "Голос революции", каждый вечер в семь часов вело передачу с помощью небольшого передатчика, спрятанного под грудой ковров в фургоне торговца-армянина. Радиопередатчик Хаганы помещался в частном доме. Чтобы сбить с толку англичан, передачи велись из района, в котором не было электрического освещения.

Питание для радиопередатчика поступало из находившейся неподалеку больницы по проводу, протянутому от дома к дому.

Постороннему взгляду этот провод казался простой бельевой веревкой: по просьбе Хаганы хозяйки вывешивали на нем белье для просушки.

8. Санта-Клаус Хаганы

Свежевыпавший снег обметал черепичные крыши и клочьями лег на стены Старого города. А над ним на высоком холодном небе, подобно дальнему маяку, горела звезда, которая тысяча девятьсот сорок семь лет тому назад вела пастухов Иудеи и трех волхвов к яслям в Вифлееме. Закутавшись в снежную мантию, Иерусалим собирался праздновать Рождество — самое тревожное Рождество за всю свою долгую историю.

Редко когда в истории Иерусалима мир казался столь далеким, а люди доброй воли столь немногочисленными, как в те декабрьские дни 1947 года. С приближением Рождества покой горожан все чаще нарушался перестрелками, и что ни день, то чаще и яростнее становились вооруженные стычки: к концу года в столкновениях погибло уже сто семьдесят пять арабов, сто пятьдесят евреев и пятнадцать английских солдат. Гершон Авнер — тот самый, который привез Бен-Гуриону весть о голосовании в ООН, — собственными глазами видел, как в центре еврейского квартала Иерусалима средь бела дня были убиты два британских солдата. Банда арабских подростков схватила на базаре Старого города еврея Исраэля Шрайбера; через несколько часов его обезображенный труп, втиснутый в мешок, был найден около Дамасских ворот. Журналиста Роберта Стерна, уроженца Великобритании, популярного обозревателя газеты "Палестайн Пост", застрелили на пороге агентства печати. Последняя его статья неожиданно оказалась эпитафией самому себе. "Если я умру, — писал он, — то пусть вместо того, чтобы ставить памятник на моей могиле, люди пожертвуют средства на содержание животных в Иерусалимском зоопарке".

На следующий день, когда в зоопарк стали поступать первые пожертвования, похоронную процессию, двигавшуюся за гробом Стерна, обстреляли арабские снайперы.

Даже в Сочельник не обошлось без положенной порции перестрелок. Сами Абуссуан, возвращавшийся с традиционного рождественского радиоконцерта, где он играл на скрипке, попал под обстрел в еврейском квартале Мекор-Хаим. Когда Абуссуан добрался до скромного отеля в Катамоне, на его машине красовались следы пуль. Абуссуан переехал со своей семьей в отель "Семирамида" через несколько дней после разгрома и сожжения еврейского торгового центра. Отель принадлежал дяде Абуссуана. Трехэтажное, укрытое зарослями бугенвиля и ничем не приметное здание "Семирамиды" казалось Абуссуану надежнейшим убежищем.

Грустное Рождество было у палестинских христиан в тот тревожный год. Едва не погибнув по дороге с концерта, Сами Абуссуан встретил праздник в кругу своей семьи. Когда Джеймс Поллок, окружной комиссар Иерусалима, прибыл на рождественское богослужение в Церковь Рождества Христова в Вифлееме, он застал там лишь жалкую горстку паломников. В нескольких кварталах от Церкви Рождества, в доме доктора Михаэля Малуфа, возглавлявшего сеть психиатрических больниц в Палестине, столы не ломились, как прежде, от яств и радостная толпа друзей не шумела в комнатах; доктор Малуф встретил Рождество вдвоем со своей женой Бертой; откуда-то издали доносилась разухабистая песня — это горланили английские солдаты.

— Да встретишь ты все праздники в добром здравии! — произнес доктор Малуф традиционное арабское приветствие и поцеловал жену.

Взявшись за руки, они смотрели в окно. Подвыпившие солдаты продолжали горланить. "Но в домах, — подумала Берта Малуф, — царит скорбь".