Искать посланца бутылки с коварным джинном как всегда пришлось на ощупь. В расстановке Элла расставила себя, свою неадекватную Злость на мужчин, а также женщин своего рода по материнской линии до седьмого колена. Злость, постояв какое-то время, нехотя отпустила Эллу, прошла мимо Лены и обняла ее мать и бабушку. Прабабушка Мария, показывая на злость, сказала всем женщинам и Эллочке повторила: «Это принадлежит мне. Это моя вина и ответственность. Я не могла поступить иначе. Спасибо, что несли это вместе со мной. Легче не стало ни мне, ни вам. Вы проявите ко мне почтение, если оставите Злость у меня. Вы свободны».

Обняв злость, заместительница Марии начала раскачиваться и всхлипывать со словами: «За что? За что? Я так любила… Я так любила… Я не долюбила… Я хочу передать эту любовь вам…» Уже идя по зову энергии рода, я поставила возле Марии заместительницу Любви. Злость сделала большой шаг в сторону, сказав: «Для меня здесь нет места». Мария, погладив нежно заместительницу Любви по голове, передала ее своей дочке. Дочка передала своей дочке Лене, Лена передала Любовь в руки Эллочки. В зале стояла священная тишина, будто его перелетели ангелы. На лицах у всех сияли улыбки, на душе было радостно и легко.

Позор на мою седую голову

Эта фраза шокировала девочку с пеленок. Настюша чувствовала материнскую любовь и заботу, но каждая нелепая мелочь могла спровоцировать у матери всплеск ярости и стыда. То девочка замочила диван, то ложку несет мимо рта, то не выговаривает букву «р». Сейчас уже Настенька взрослая, ей целых восемь лет, но крик матери «Позор на мою седую голову!» приводит ее в ступор и недоумение.

Во-первых, потому что в маминых каштановых локонах нет ни одного седого волоса. Да и откуда им взяться, маме всего лишь двадцать семь лет. Во-вторых, почему этот самый «позор» только на мамину голову, ведь из класса со вшами в голове отправили всех девочек и еще четырех пацанов?

Мама мазала ей голову жидкостью с сильным запахом под названием керосин и причитала. Настя все-таки рискнула задать матери мучивший ее вопрос. Лучше бы не задавала. Волна дикой злобы, раздражения и удушливого стыда захлестнули Тамару, и она, дернув за косу, подняла малышку над полом. Этот порыв был сильным, но коротким. Как укус бешеной кобры.

Через мгновение Тамара уже раскаивалась, обнимала ребенка, целовала и не уставала удивляться, что это с ней. Будто некая непредсказуемая сила, чуждая ей, творила через нее непоправимое зло.

 Расстановка

На этот раз молодая женщина не на шутку перепугалась. В тонкой шейке девочки что-то хрустнуло. Она до утра ощупывала ребенка, ласкала, говорила ласковые слова. На следующий день после посещения врача она пришла на расстановки.

Искать источник столь бурных негативных чувств к собственному ребенку нам пришлось недолго. В расстановке мы поставили Тамару и ее чувства. Женщина, замещающая чувства, легла на пол и то подползала к Тамаре, то отползала. «Мое место не здесь, – говорила она у ног Тамары, – а там, там есть еще кто-то». Мы поставили этого кого-то. Человек почувствовал себя старухой с выбитыми зубами. И Тамара вспомнила семейную историю времен войны.

История

Бабушка Груня, мать ее деда, жила с семьей на границе Украины и Молдавии. В годы войны в их деревне стояли румыны. Война шла к концу и оккупанты вагонами увозили из окрестных сел молодежь на работы в Германию. У бабушки было восемь детей. Мал мала меньше. Угроза угона во вражеский плен нависла над тремя старшенькими: 16-летней Ульяной, 14-летним Ваней и 13-летним любимцем Мишей. «Не пущу», – решила пожилая женщина. Всю ночь они за виноградником копали траншею, прикрыли сверху ветками и присыпали соломой. В укрытии спрятала старших детей. Когда в дом пришли румыны, мать сказала, что они ушли к родственникам в соседнее село. Ей не поверили, тягали за волосы по огороду, прикладом выбили зубы. Когда над селом раздался нечеловеческий крик матери, дети не выдержали, выскочили из укрытия. Им заломили руки и погнали в гестапо.

До гестапо они не дошли. Красавица и умница Ульяна подкупила начальника конвоя. Подкупила своим телом. Мальчиков отпустили, Уля «пошла по рукам». Жизнь ее превратилась в ад. Не в силах противостоять вооруженным до зубов оккупантам, односельчане набросились на беззащитную девушку. «Румынская подстилка, проститутка, мразь, выродок», – неслось вслед Ульяне. Ее мать Агриппину игнорировали, но безжалостное осуждение она чувствовала своей кожей. Она заливалась краской удушливого стыда, дикая злоба поднималась у нее на дочь. «Позор на мою седую голову!» – шептала женщина беззубым ртом, но дочери ничего говорить не смела. От нее зависела жизнь старших сыновей.