Читаем Нун (СИ) полностью

– Да, – сглотнув, сказал Пашка. Он вдруг подумал об отце – о его посветлевших от злости в короткий момент глазах, о сжавшихся губах. – Только смерть – все равно не дар. Это может быть расплата, да, и, наверное, иногда расплатиться именно так за что-то стоит, но никогда она не будет хорошим подарком, никому. Я просто думаю… думаю, что мы сами иногда проходим мимо тех, кому могли бы помочь. Как мимо… умирающего стрижа… А что, я вот как-то летом нашел на земле мелкого стрижа. Видимо, выпал из гнезда, они в июле часто падают и ломают крылья. Я взял его и понес в зоомагазин, там девчонки часто берут к себе бездомных кошек. Спросил, что с ним делать, а они мне сказали положить его на место: придет в себя и улетит сам, пусть все решает природа, а ты все равно с ним ничего не сделаешь... Я вернул его обратно и вернулся домой. Потом пошел сильный дождь, и через три часа я зачем-то снова вышел посмотреть, как там стриж. А он был никак, в общем… Он уже умер. Лежал мокрый, весь облепленный жидкой грязью, и мухи уже над ним роились. Как будто он был… каким-то удобрением органическим, что ли… Как будто несколько часов назад не был живым, как будто никогда вообще не был живым. И так часто бывает... Мы просто не обращаем внимания на кого-то слабого – или если считаем, что не сможем помочь, что все бесполезно… Понимаете, заранее себя в этом убеждаем. А на самом деле просто не хотим возиться, чужие проблемы, все это напрягает... А потом кто-то так же поступает с ними, и вот тогда мы ревем и орем от боли. Обвиняем всех… Но ведь мы сами никого не спасли, когда нам представился такой шанс? А когда дело касается нас, мы в ужасе, что всем все равно… Но ведь нам когда-то тоже было все равно…

Класс шуршал смешками, перелетающими из угла в угол, но потом постепенно затих, глядя на Юргена, который молчал и серьезно слушал, сцепив руки на животе в замок.

– Да ты, оказывается, сентиментальная барышня, Крымский, – фыркнул Рогозин, но заслужил лишь пару ухмылок – его шутки уже не так высоко котировались после вчерашнего разгрома от ловкого новичка.

А Пашка и сам не знал, чего это его понесло. Стрижа этого несчастного он нашел, когда ему только исполнилось одиннадцать и, казалось, совсем забыл о нем. Тогда ревел, конечно. И чего сейчас вспомнил?

– В вас есть понимание, Павел, – наконец произнес Юрген. – Но именно поэтому вам будет труднее жить, чем многим другим. И именно поэтому некоторые решения будут даваться вам тяжело. Вы будете часто обвинять себя, пусть и незаслуженно. А это очень портит нервы и желудок. Быть может, вы рано наживете язву, но мир, – мир благодаря вам может стать лучше. Определенно. А вы, господин Рогозин, могли бы стать отличником, если бы получали оценки за то, как мастерски умеете выводить из себя массу людей одновременно! Да, Алекс, я слушаю.

Высокий и худой Алекс наполовину поднялся из-за парты, как всегда, сутулясь и покачивая кудряшками.

– В чем-то я даже согласен с гуманистическими выкладками Крымского, но он уж слишком «в ужасе». А я думаю, иногда… бывают ситуации, когда смерть – еще какой подарок! Когда люди ее даже ждут. Нам просто такое сложно представить, мы же сытые и благополучные детки, в элитной школе учимся, и предки платят за это, и кормят, и покупают дорогие шмотки. А вот я однажды видел фотографию… знаете, я интересуюсь фотографией…

– Алекс у нас фотомодель, – томно сообщила одна из девчонок с первой парты, и Инна тут же послала ей опасно-сладкую улыбку.

– Так вот, это широко известная фотография, все прямо сейчас ее могут найти, и вы тоже… просто загуглите: стена газовой камеры в Аушвице. Просто стена, на которой следы десятков ногтей… когтей, царапавших эту стену в агонии… Следы очень глубокие. Но и в обычной жизни бывают такие ситуации. С виду все может быть хорошо, и никто может даже и не догадываться, как паршиво дела обстоят… А догадываться иногда надо. Просто иногда смотреть внимательнее. На других людей. Может быть, у кого-то рога растут… или хвост стрелкой… Или кто-то напевает что-то под нос, а сам идет вены резать… И он может выглядеть совсем не как брошенный птенец. Он может выглядеть очень сильным. Может даже быть циничным дядькой, хорошо одетым, умным, у которого якобы все хорошо. А на самом деле… Он, может быть, прячет в столе банку с нейролептиками… И не для лечебного курса, а для одного-единственного раза…

Тонкое лицо Алекса оставалось саркастичным, как всегда, пока он толкал эту проникновенную речь, и левая бровь зависла под насмешливым углом, но Юрген внезапно побледнел.

«Жизнь Дэвида Гейла».

А и правда, неужели Алекс просек что-то такое, чего никто, никто никогда не видел в Юргене? Пашка смотрел во все глаза, приоткрыв рот.

Алекс такой взрослый иногда, такой кошмарно взрослый для своих шестнадцати, что же с ним сделали?

И что он знает о Юргене?

Что мы вообще знаем о других?

И почему подростков всегда преследуют какие-то черные вещи, хищные вещи века?