Читаем Ну а теперь – убийство! полностью

Да, она влюбилась в него. И в этом все дело. Чувство это было странным – смесь радостного возбуждения и покорности. Оно было совсем не похоже на чувства, которые она приписывала в книге Еве Д’Обрэй, и в то же время не совсем чуждо им. Только бы он оказался здесь, и тогда она так ему и скажет. Ну, если и не скажет, то, несомненно, намекнет…

Краем уха она уловила звук шагов, приближающихся по гравийной дорожке к Старому зданию.

По мере того как расстояние сокращалось, шаги становились все отчетливее. Это, должно быть, его шаги. Они поднялись по ступенькам. Моника услышала их в вестибюле. Они зазвучали вдоль коридора.

Это был Билл, разумеется.

И он был зол.

Моника поняла, едва завидев его в дверном проеме, что никогда раньше ей не доводилось лицезреть его по-настоящему разозленным. Раньше это была не злость – это было брюзжание на всю вселенную, когда он вставал в позу и разражался высокопарными речами не столько в защиту своего оскорбленного достоинства, сколько ради красного словца.

Но теперь он был в гневе – в этом Моника не сомневалась. Она чувствовала легкую опаску и одновременно необъяснимое удовольствие. Ей хотелось, чтобы он злился из-за того, что она не дождалась его в Военном министерстве. Ей хотелось извиниться перед ним. Она бы торжествовала, извинившись перед ним.

Билл держал себя в руках. Его первыми словами, произнесенными прохладным и убийственно спокойным тоном, были следующие:

– Для вас существуют хоть какие-то приличия?

– Билл, мне очень жаль. Мне правда искренне жаль. Я совсем не хотела так поступать. Я просто не думала в тот момент. Когда я вышла оттуда…

Билл заморгал, а его рука, взметнувшаяся было к голове, застыла на уровне лба.

– Откуда?

– Из Военного министерства, разумеется.

– Из Военного министерства? При чем здесь оно?

– Я ушла и даже не предупредила вас. Билл, прошу прощения – я бы никогда так не поступила, если б только подумала…

– Речь не об этом, – сказал Билл. – Я спрашиваю вас, зачем вы докладываете кому ни попадя на студии «Пайнхэм» о ваших любовных интрижках?

Стул стоял как раз позади Моники, и она опустилась на него – медленно, хватаясь за спинку.

– Я… я не понимаю, о чем вы.

– Не понимаете? А я вот понимаю. Я только что встретил Фрэнсис Флёр в главном здании. – Он направил на Монику обличающий перст. – Имейте в виду, – продолжил он, тщательно подбирая слова, – меня это совсем не касается. Я не моралист. Отнюдь. То, чем вы занимаетесь на досуге, – целиком и полностью ваше дело. Но по крайней мере, вы могли бы соблюдать хоть малейшие приличия и помалкивать о ваших похождениях, а не трубить о них на каждом углу.

Ему тоже пришлось несладко: всю вторую половину дня, всю дорогу в такси он думал исключительно о Монике. Информация – которой Фрэнсис Флёр поделилась с ним со всей откровенностью и долей смущения – стала последней каплей. Моника даже представить себе не могла, насколько он зол. Краем глаза, словно сквозь туман, Картрайт заметил, что в кабинете находится кто-то еще: сидит на кушетке и глядит на него в замешательстве поверх газеты.

– О’Брайен, – сказал он, – вы можете быть свободны. Все в порядке. Идите. Не мешкайте.

– Да, О’Брайен, – чуть слышно сказала Моника также с напускным спокойствием, – вы можете быть свободны.

– Все в порядке, сэр, не так ли? Я имею в виду…

– Да, все в порядке. Вот вам фунт. Вот вам два фунта. Бога ради, уходите.

– Премного благодарен, сэр, но если есть что-то, что я могу…

– Нет. Уходите.

– А теперь, – тихо сказала Моника, вцепившись в край стола, – есть ли у вас ко мне что-либо еще? Конечно, если вы предпочитаете говорить в присутствии третьего лица, как вы только что сделали, мы можем позвать его обратно. Итак, вы хотели о чем-то сообщить мне?

– Да, мадам, я хотел сообщить вам, что ваши недюжинные таланты не находят достойного применения в такой маленькой стране, как Англия. Их необходимо использовать на пользу государства. Почему бы вам не поехать во Францию и не объединить усилия с мадемуазель из Армантьера?[32] Тогда вы, по крайней мере, сделали бы хоть что-то для приближения победы.

И вот тут Моника влепила ему пощечину.

Сама того не осознавая, она отвесила ему звонкую оплеуху. Он рассмеялся. Даже покойный лорд Байрон, скитавшийся в гордом одиночестве среди альпийских скал, не смеялся таким циничным смехом, каким – в его собственном понимании – рассмеялся в тот момент Билл Картрайт.

– Ха-ха-ха! – заливался он. – Ха-ха-ха! Именно! Именно этого мне и следовало ожидать. Девичья добродетель, негодуя, вершит свою традиционную месть. Я не впечатлен. Я даже не удивлен. Вот вторая щека. Отчего же вам и по ней не ударить?

Моника не заставила просить себя дважды и наградила его очередной, еще более звонкой пощечиной.

То, что произошло дальше, и как он осмелился это сделать, Билл и сам до конца не понял даже по прошествии времени. Вероятно, причина крылась в обуявшем его чувстве, что если он не поцелует эту девушку здесь и сейчас, то нанесет ей гораздо более непоправимый вред. Но эта мысль пришла к нему позднее, так что полагаться на нее было нельзя.