Теперь Тилли предстала как миловидная толстушка с явно обесцвеченными волосами. Хотя в ее глазах сохранялась то ли озабоченность, то ли беспокойство, казалось, что ее ум освободился от давившего на него бремени.

– А почему вы так изумлены? – пожурила она, затягиваясь сигаретой. – Уж мне-то поверьте, Билл. Это факт.

– Это факт, – повторил Картрайт, – в котором я совершенно не убежден. Откуда вы знаете? Она вам что, сама рассказала?

– Тсс! Нет! Она бы убила меня, если бы только подумала, что я об этом говорю. Однако именно такие чувства она и испытывает. Исключая, конечно, те моменты, когда она получает письма из дому: тогда она изо всех сил заставляет себя думать, что терпеть вас не может.

– Почему? Ее родня против меня?

– Нет. В этом-то и беда – родня за вас. Вы ведь с ними знакомы, не правда ли?

Картрайт удивленно уставился на нее:

– Насколько я знаю, я никогда в жизни не встречался ни с одним ее родственником.

– Однако вы, должно быть, все-таки где-то с ними познакомились. Ее отец – священник, поэтому лгать вряд ли станет, верно? – Тилли вздохнула, и ее лицо приобрело кислое выражение. – Как бы то ни было, я желаю вам удачи. Моника – милая девушка. Сладкий голосок, распахнутые глаза, вся такая смущенная и трепетная. Будь я мужчиной, именно за такой девушкой я бы и приударила.

Картрайт опустился на стул с зажатой в зубах трубкой. Он поставил локти на столешницу и обхватил голову руками. Если подходить к вопросу философски, он был просто растерян. Его состояние было таким, при котором так настойчиво рекомендуют «Боврил»[26]. В любое другое время он был бы немало удивлен тем избитым фразам, что слетали с его языка.

– Какой странный мир, Тилли.

– Это точно. Но что вы собираетесь делать?

– Делать?

– Да, делать! Я знаю, что́ вам следует делать, Билл Картрайт. Прислушайтесь к моему совету: зайдите туда прямо сейчас и заключите ее в объятия.

– Даже так?

– Конечно. Поведите себя с ней как первобытный мужчина. – Тилли говорила очень пылко, широко распахнув глаза. – Но предупреждаю вас, голубчик: предварительно вам нужно сделать одну вещь – сбрейте эти кущи.

– Какие кущи?

– Эти. Я о вашей бороде, – прошелестела Тилли с ноткой нетерпения. Выпустив дым и нервно поведя плечами, она затушила сигарету в пепельнице. – Иначе она просто влепит вам пощечину. Разве вы не понимаете, в самом деле? Вы думаете, что хоть какой-то женщине понравится, если ее заключит в объятия клубок конского волоса, которым набивают матрасы?

На Тилли снизошло вдохновение. Она всегда смотрела на окружающий мир, будто через видоискатель кинокамеры, и вся жизнь представлялась ей одним большим кассовым фильмом. Она нависла над Картрайтом:

– Тсс! Послушайте. У меня в кабинете есть маникюрные ножницы. Я потихоньку проскользну туда, возьму их и проскользну обратно. Вы покороче острижете бороду ножницами и сбреете ее в гардеробной. Я знаю, что принадлежности для бритья у вас здесь, поскольку вы остались ночевать на этом диване, когда забыли фонарик. Прочь кущи – и вы в порядке. Вы просто зайдете в соседний кабинет и… – Она победно простерла руку в сторону двери.

– Вы хотите, чтобы я…

– Тсс!

– Хорошо, хорошо. Но уже поздно, Тилли. Она вот-вот уйдет.

– Нет, не уйдет. Она полна вдохновения и ревностности. У нее там бутылка молока и какое-то печенье. Она говорила, что останется работать до ночи. Кроме того… – Тилли осеклась. Еще шире раскрыв глаза, она изучала его лицо. – Билл Картрайт, где ваше мужество? Что с вами? С тех пор как я здесь, вы не проронили ни одного длинного слова. Вы, как сом, зарылись в ил и страдаете. По-моему, вы просто БОИТЕСЬ.

– Тсс! – шикнул Картрайт.

– А что, не боитесь?

– Конечно нет, – ответил он, постаравшись вложить в эти слова всю искренность, на которую был способен. – Если вы будете так любезны и сомкнете ваши изящные губки на пять секунд, чтобы я мог хоть слово вставить, я постараюсь объяснить мою позицию по данному вопросу.

– Вот это другое дело, – громко восхитилась Тилли. – Говорите, голубчик. Я вас слушаю.

Картрайт положил трубку в пепельницу.

– Во-первых, Тилли, давайте условимся: взволнован не я. По крайней мере, не до такой степени. Взволнованы вы.

– Я?

– Да. Мне бы хотелось узнать причину, по которой в вас вдруг проснулась сваха. Не то чтобы я не был вам благодарен. Но зачем это вам? Что вы задумали?

– Хорошо, вы сами спросили, – выдохнула Тилли. Некоторое время она молча сидела в свете висящей над столом лампы. В этот момент она выглядела так, будто сложилась в гармошку и кто-то зарисовал ее в перспективе. Она крепко сжала свои пухлые ручки и стала крутить на пальце большое обручальное кольцо, оно отзывалось ярким блеском. – Причина в том, что Моника – хорошая девушка, – продолжила Тилли. – И если о ней не позаботитесь вы, то этого не сделает никто. Она напугана, Билл.

– Напугана? Но почему?

– Потому что, – ответила Тилли, глядя ему прямо в глаза, – кто-то собирается убить ее, и, возможно, даже сегодня вечером.

<p>Глава седьмая</p><p>Ужасающее предназначение шторы</p>

1

Ну вот опять.