Читаем Новый вор полностью

Господин Герхард так и не смог ему объяснить, зачем он, немец, всю жизнь лез в Россию? Воевал в Сталинграде, хотел уничтожить, порвать ее на части. В ельцинские годы рвал, как марлю, ее промышленность. Вырвал для себя такой клок, что хватило на всю оставшуюся жизнь. Радуйся! Но нет, Россия для него воплотилась в матери. Обладая ею, он доминировал над тихой, покорной его воле и безответной, как ему казалось, Россией. Но она вдруг придушила его, воскрешенного к новой жизни парагвайским шаманом, исправила ошибку пощадившей в свое время юного солдата вермахта орудийно-танковой грозной сталинградской России.

Он мог стать вождем, проводником парализованных пилигримов к вожделенному бессмертию, но кроткая, потерявшая волю и память, красивая мать-Россия задавила его своей задницей. Воистину, все связано со всем!

Но ведь и для меня, отвернулся от стриженого охранного затылка Перелесов, моя мать — это Россия, как иначе? А Анна Петровна… Неужели… тоже Россия? Он сам не понимал, почему мать и Анна Петровна шагали в его мыслях как два солдата в затылок друг другу. Про доктора Фрейда он старательно не думал, вскользь признавая, что тот бы обосновал и разъяснил эту мнимую загадку на раз, как и любую другую мерзость, упорно лезущую в голову человека. По прошествии времени мать начала сомневалась в причине смерти господина Герхарда. Перелесов по прошествии времени начал сомневаться в факте разовой банной близости с Анной Петровной. Его протянутые руки, ищущие взгляды, тягучие перетаптывания возле ее стола разбивались как глупые птички о невидимую служебную стену. Продолжения не последовало. Он не пробудил в Анне Петровне ни женской, ни материнской, никакой другой нежности. Как, впрочем, и отвращения, что несколько утешало.

Если мать — первичный эскиз красивой, воплотившейся во мне России, подумал Перелесов, то Анна Петровна, он вспомнил то ли виденный, то ли пригрезившийся синий луч над дальним корпусом «Молота», непонятная и непостижимая (последняя?) Россия. Неужели Максим Авдотьев продолжил (и завершил?) дело отца, как мать дело сталинградской России? Мать ликвидировала врага России. Неужели Авдотьев-junior хочет, как парагвайский шаман господина Герхарда, воскресить смертельно больную последнюю Россию, ликвидировав Россию красивую? Как? Где? В развалинах «Молота», которые не сегодня-завтра захватит дрессировщик Виорель с обученными креститься медведями и хрюкающими во славу всероссийского молебна кабанами?

Заметив, что машина свернула с кольцевой на Рублевское шоссе, Перелесов вспомнил, что едет на встречу с курирующим в правительстве финансовый блок вице-премьером по фамилии Линдон. Отказаться от встречи с главным финансистом России не смел никакой правительственный чиновник.

Что он знал о Линдоне? Официальная его биография, как и биография многих больших чиновников в России, имела мало отношения к реальности. Говорили, что он еврей, увезенный родителями из СССР в Израиль в начале восьмидесятых и вернувшийся в новую Россию в середине девяностых. Была версия, что он родился не в России, а в Лондоне — в семье советника-посланника посольства СССР, только не от отца, а от видного (опять-таки еврея по национальности) представителя клана европейских банкиров, увлекшегося красавицей женой советского дипломата. Обычно за такие вещи служащих советских загранучреждений со свистом отправляли на Родину, но биологический отец Линдона был столь влиятельным и, видимо, важным для СССР человеком, что на проделки неверной жены закрыли глаза, а самого дипломата даже повысили по службе. Более того, до самой перестройки эта, с позволения сказать, жена жила на два дома — с мужем в съемной посольской квартире и в особняке или имении своего любовника, носившего к тому же наследственный титул барона. Будто бы барон-финансист дал сыну (видимо, по месту рождения, как Екатерина Великая своему сыну графу Бобринскому по названию села) фамилию Лондон, которую тому пришлось слегка подправить перед устройством на государственную службу. Даже для беспредельно терпеливой и покорной России фамилия Лондон во власти была перебором.

На правительственных приемах Перелесов иногда ловил быстрый поворот птичьей — с длинным носом и долгой шеей — головы Линдона в свою сторону. Он не сомневался, что тому известно о нем многое, если не все. Линдон с Перелесовым, как и барон-финансист с господином Герхардом, были одновидовыми птицами, но барон (отец) и Линдон (сын) были исторически (по Платону) и политически (по Оруэллу) равнее, летали выше, питались из других кормушек, гнездовались в местах покруче Синтры. Они, в отличие от бывшего солдата вермахта и приблудного Перелесова, управляли временем и пространством, в то время как те всего лишь обслуживали их систему управления. Перелесов прекрасно понимал, что его кельнский колледж был для Линдона чем-то вроде интерната для смышленых сирот, а потому встреч с ним, как ефрейтор со старшим офицером не искал. Когда надо, позовет.