«Поговорим об этом после, — с отвращением отвернулся от притаившегося в углу холла инвалидного кресла господин Герхард. — Ты готов к работе, я бы даже сказал, избыточно готов. Сдавай экзамены, и в Москву! Тебе здесь нечего делать».

«Чаю хоть успею выпить?» — угрюмо поинтересовался Перелесов.

«Одну чашку», — не оборачиваясь, произнес господин Герхард.

Как Перелесов ни крутил в голове вопрос немца насчет Пра, ответ не выкручивался. Вернее, выкручивался, но какой-то слишком простой. Пра знала что-то такое, что интересовало фашиста. А тот в свою очередь забрасывал удочку, не посвятила ли она в это случайно (или преднамеренно) Перелесова. Выходило: иди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. Ладно, вздохнул Перелесов, мало ли что болтает старый маразматик?

Некоторое время он бесцельно слонялся по холлу, даже заглянул в охранную комнату с большим, разделенным на квадраты, экраном. Его вдруг заинтересовало: видят ли камеры фонарь и на месте ли чайка? Камеры все видели. Чайка улетела.

Один из квадратов на экране был слеп.

«Хозяин велел выключить камеру в спальне, — не оборачиваясь, объяснил, как оказалось, затылком контролирующий ситуацию Луис. — Я ее установил для медсестры, она здесь дежурила по ночам. Несколько дней назад он велел отключить».

«А сегодня медсестра будет дежурить?» — с надеждой спросил Перелесов.

«Нет, сеньор, — понимающе засмеялся Луис, — хозяин отпустил ее до конца недели. Меня тоже сегодня не будет. Но вы не волнуйтесь, туристов сейчас мало, перед уходом я переключу внешние камеры на delegacia de Policia».

«Вдруг ему станет ночью плохо?»

«Он надевает специальный браслет. Если что, хозяйка услышит сигнал. Она знает, что делать».

14

Когда Перелесов вошел в свою приемную, навстречу ему поднялся фельдъегерь в серо-зеленом мундире. По мере приближения всероссийского инаугурационного молебна по случаю вступления в должность президента России, число доставляемых секретных документов в министерство резко увеличилось. Сегодня, как определил Перелесов по строгому и неулыбчивому лицу служивого, а также подполковничьим звездам на погонах (обычно пакеты привозили лейтенанты), прибыл наисекретнейший в печатях, как в медалях, конверт, за который он должен расписаться лично. Менее секретные документы лейтенанты, не застав адресата на месте, оставляли в специальной комнате, куда Перелесов периодически приглашался для ознакомления с государственными тайнами.

Расписавшись в прошитой с болтающейся пломбой и жирно пропечатанными типографским шрифтом номерами страниц книге, Перелесов выпроводил важного фельдъегеря, вскрыл похрустывающий желтовато-коричневый конверт. По цвету он был точь-в-точь как бумага, в какую много лет назад в вонючем магазине «Мясо. Рыба» заворачивали секретную вырезку, получаемую матерью по талонам Пра. Кто смеет говорить, что во власти нет преемственности, подумал Перелесов, увидела бы меня сейчас Пра… Ей тоже в свое время доставляли подобные конверты.

В послании премьер-министр информировал Перелесова о назначении его, Перелесова, персонально ответственным за проведение инаугурационного мероприятия исключительной общественнополитической значимости. К письму прилагалась копия распоряжения.

Заперев, как требовала инструкция, секретное распоряжение в сейф, Перелесов велел Анне Петровне срочно соединить его с дрессировщиком медведей из смоленского (приграничной области!) цирка.

— Из-под земли!

— Из берлоги, — уточнила Анна Петровна.

Перелесов хотел спросить у нее, спят ли зимой

цирковые медведи, но она быстро вышла из кабинета.

Пару месяцев назад он опережающе посетил смоленский цирк, посмотрел, как бурая медведица по имени Пятка каталась по арене на самокате, а потом в белой кружевной юбке вместе с двумя другими медведями исполняла танец маленьких лебедей.

«Сможешь сделать, чтобы она опустилась на колени и перекрестилась?» — спросил Перелесов у дрессировщика — цыганистого малого с косо перечеркнутым шрамом щекой и непонятным именем Виорель.

«Легко, — ответил тот, — недельку попостится, и — в храм на исповедь к патриарху. Про меня пишут, что я истязаю медведей. Это ложь. Основа любой дрессуры — дозированное питание. Голод творит чудеса не потому, что усмиряет плоть, а потому, что лечит душу, просветляет и обостряет ум. Голод раздвигает мысленные горизонты любого живого существа. Мое дело — определить внутри горизонта нужную точку и привести в нее это существо, причем так, чтобы оно думало, что пришло туда само, что эта точка для него — цель жизни. Потом можно начинать работу».

«Ну да, — согласился Перелесов, — голод и боль. Как еще можно заставить полюбить Большого брата?»

«Метод запатентован, я сейчас работаю над диссертацией, скоро защита», — на всякий случай сообщил дрессировщик.