Читаем Новый вор полностью

А сейчас в Синтре со щеки матери в его душу, как с горки, съехали тревога и беспокойство. Он не придал этому значения, рассудив, что подобные переживания естественны для теряющей мужа женщины. Странно, если бы их не было, этих переживаний.

В доме, однако, определенно не наблюдалось скорбной суеты. На стоянке не было лишних машин. Садовник Луис в дальнем углу мирно щелкал секатором, поправляя живую изгородь. Из открытого окна комнаты для прислуги доносилась музыка. Пожалуй, что и утренний дресс-код матери не соответствовал предстоящему вдовству.

На фонаре Перелесов приметил чайку. Склонив голову, она с интересом наблюдала, как он извлекает из багажника сумку. Если это душа господина Герхарда, подумал Перелесов, она не торопится отлетать.

«Где он?»

«На корте».

«Где?» — удивился Перелесов. Господин Герхард в былые годы любил помахать ракеткой, но не до такой степени, чтобы с ним прощались на корте, как с каким-нибудь победителем Уимблдона.

«Играет с Лорой», — пояснила мать.

Лорой звали их соседку — крепкую, грудастую немку неопределенного возраста, владелицу спортклуба.

«Как это… играет?» — растерялся Перелесов.

«Увидишь», — ответила мать.

Я собирался услышать последние слова, мудрое напутствие, подумал Перелесов, переодеваясь после душа в своей комнате, но, похоже, увижу что-то другое.

«Его отвезли туда на машине?» — спросил он на кухне у поварихи.

«Não, senhor, ele part in para a bicicleta».

«На велосипеде?» — пожал плечами Перелесов, принюхиваясь к запаху из духовки. Там, как он определил, дозревала баранья нога с овощами и специями. Самое то для умирающего.

Идти до корта было минут десять, причем слегка в горку. Подняв взгляд на частично скрытую туманом мавританскую крепость, вросшую в зеленый холм, он почему-то вспомнил о домике-музее Ганса-Христиана Андерсена, невидно притулившемся возле дороги, анакондовыми кольцами поднимающейся вокруг горы к крепости. Что за сила занесла загадочного одинокого, не любившего (по свидетельствам современников) детишек, сказочника в глушь, какой была Португалия в начале девятнадцатого века? Андерсен давно покинул мир, но его сказочное дело продолжалось.

Странно, но, когда Перелесов летел из Буэнос-Айреса в Лиссабон, он мало думал о господине Герхарде и даже вспоминал во сне бессмертные строки из «Евгения Онегина» про успевшего умереть до приезда племянника дядю самых честных правил. А вот несколько месяцев назад, пробиваясь сквозь грязные зимние пробки из Шереметьево на такси в больницу к Пра, почему-то надеялся на (сказку?) чудо. Как если бы сегодня вечером решил наведаться к невидному домику с мыслью увидеть в окне длинную в седых пейсах голову Андерсена. Перелесов был уверен, что на голове великого сказочника будет засаленный, сбившийся набок ночной колпак, в руке свеча, а на лице выражение живейшего неудовольствия.

И ведь сказка тогда в Москве почти предстала былью, таким приветливым, спокойным, ясным было лицо Пра, когда он вошел в палату. Она все слышала и понимала, отвечала на вопросы, ее рука была живой и теплой.

«Ты ведь не думал, — спросила Пра, — что я буду жить вечно?»

«Выглядишь хорошо, — положил на столик букет замерзших белых роз Перелесов, — как будто и не болеешь».

«Как там?»

«Где?» — зачем-то уточнил Перелесов, хотя прекрасно понимал, о чем она спрашивает.

«Где ты».

«Не знаю», — честно ответил он.

«Что будет?» — Пра попыталась приподняться с подушки, но не смогла.

Помогая ей, Перелесов подумал, что, в сущности, коммунизм не так и плох для России. Он не видел большой трагедии в его реанимации. Господин Герхард, преподаватели в колледже Всех Душ тоже относились к отжившему социальному строю вполне доброжелательно. Перелесов еще на втором году обучения направил в научный совет работу на данную тему. Ее даже обсудили на заседании совета, что происходило нечасто.

«Вы правильно обратили внимание на внеэкономичность коммунизма, — подвел итог председатель совета (двоюродный брат норвежского миллиардера-мебельщика), — но не объяснили, откуда при вопиющей внеэкономичности появляется такое количество героев, готовых отдать жизнь за этот строй? Вспомним историю СССР, — продолжил он. — Война, понятно: молодогвардейцы, пионеры-герои, Зоя Космодемьянская, Александр Матросов. Но я читал статью про освоение целины, это начало пятидесятых, массовые репрессии уже остались в прошлом. В дикую жару у трактористов закончилась вода. А когда ее привезли, они употребили всю воду для охлаждения моторов. Вы что, не хотите пить, спросил корреспондент. Мы живые, ответили трактористы, выдержим, а вот моторам без воды никак».

«Пропаганда, — ответил Перелесов, — ложно понимаемое чувство долга. Трудовая доблесть как проявление эдипова комплекса по отношению к государству-отцу».

Члены совета заулыбались.