Читаем Новый вор полностью

Мать наняла круглосуточную медсестру-сиделку. Та жаловалась, что Пра отказывается от памперсов, а после самостоятельных походов в туалет падает в коридоре. Последний инсульт случился зимой. В Кунцевской больнице, куда увезли Пра на «скорой помощи», сказали, что надежды нет. Господин Герхард велел матери переписать квартиру на Перелесова, выплатив отцу причитающуюся долю. Отец капризничал, но юрист господина Герхарда быстро решил проблему. «Я хочу увидеть Пра, — сказал матери Перелесов, — но не буду жить в этой квартире. Это… как лежать в советском гробу». «У тебя не должно быть перерыва в регистрации, — передала мать указание господина Герхарда, — когда начнешь работать, сможешь продать и жить где захочешь».

В тот же день Перелесов прилетел в Москву. В прихожей долго смотрел на черную, раскинувшую рукава, как вороньи крылья, дубленку. Она напоминала грубую, долговечную, презирающую постсоветскую действительность, не говоря о моде (дубленка существовала вне этого понятия) жизнь Пра.

Но ведь она согревала ее столько лет, продолжал размышлять о дубленке коченеющий на Кунцевском кладбище Перелесов, не особо вслушиваясь в прощальные речи проклинающих власть ветеранов. Один из них был в полярных, скрепленных, как бочка обручами, узкими кожаными ремнями унтах или бурках. Перелесов забыл, как точно называется по-русски эта обувь. Вот ему-то, решил Перелесов, смерив взглядом папанинца, я и подарю дубленку, скажу, что это последняя воля Пра. Пусть носит, она не женская и не мужская, общая, как все при социализме. Мать уже успела оперативно запихать сопротивляющуюся дубленку в мешок для мусора, но еще не успела вынести на помойку.

Она наняла для пожилых друзей Пра автобус от дома до кладбища и обратно, оплатила в ближнем с издевательским названием «Старый козел» баре поминки, заказала несчитанное количество роз и гвоздик. Перелесов искал среди ветеранов адмирала во флотской шинели с золотыми погонами, но не обнаружил. Спрашивать остерегся.

Да, жизнь собравшихся на кладбище людей винтом вворачивалась в ледяную яму, но сами они, если отвлечься от их речей и винтажной советской одежды, мало чем отличались от господина Герхарда и его приятелей, летающих на личных самолетах, пересаживающих себе сердца и почки, бронирующих для встреч дорогие отели.

В ледяную яму ввинчивались и те, кто проиграл свой (социалистический) мир, и те, кто управлял победившим (капиталистическим) миром. И те, и те оказывались пилигримами, идущими разными маршрутами в одну точку. В этом заключалась высшая справедливость и одновременно загадка, разгадать которую пытался молодой финансист Мнучин. Люди Пра надеялись на бессмертие единственно верной идеологии. Люди господина Герхарда — на бессмертие единственных и неповторимых себя. Но Бог, в которого ни первые, ни вторые не верили, как строгий отец расшалившихся детишек, равнозначно успокаивал (примирял) их в ледяной яме. Пока ты смертен — ты вошь! — напоминал Господь. Даже если, как Ленин, великая вошь, это ничего не меняет.

Дед в унтах или бурках, уточнив номер квартиры, пообещал, что зайдет вечером за шубой. «А ты к нам приходи», — сунул Перелесову листок с объявлением: «Очередное заседание дискуссионного клуба «Ленинист» состоится…» В баре «Старый козел», где же еще, подумал Перелесов, провожая взглядом опускаемый кладбищенскими тружениками гроб в запорошенную злым колючим снегом яму. У него вдруг потекли слезы. Они превращались на щеках в льдинки, падали на шарф. Глаза полярника в унтах оставались сухими, и только под носом дрожала большая незамерзающая капля.

Обгоняя фуры и туристические автобусы, Перелесов размышлял над странным ответом матери на вопрос: «Как он?» «Как кактус», — ответила мать. Что это означает? Колет иголками врачей и прислугу? Или исхудал до такой степени, что вылезли кости? Поворачивая к дому господина Герхарда, Перелесов нашел, как ему показалось объяснение: кактус — многолетнее и упорное растение — умирает, вцепившись в землю, так что еще долгое время кажется живым.

«Успел?» — спросил он у вышедшей из дома матери. Она классно смотрелась в шортах и белой рубашке, хотя и показалась Перелесову задумчивой и немного растерянной.

«Не опоздал», — обняла его мать.

Каждый раз, соприкасаясь с матерью, Перелесов как будто проваливался в детство. В его осязательнообонятельную память на всю жизнь впечатался тонкий, едва уловимый аромат духов (она много лет предпочитала одни и те же), слетающий с прохладной, почему-то всегда прохладной, гладкой щеки. Перелесов исчезал, растворялся в этом мгновении, укрывался в нем, как в крепости. Позже он научился по мимолетным прикосновениям определять настроение, тревоги и, как ему казалось, мысли матери. На похоронах Пра, обняв мать, он не ощутил привычного аромата, щека матери была безучастной и сухой, как будто он прижался лицом к холодильнику.