Читаем Новый вор полностью

Перелесова прошиб пот — он вспомнил, что Верден совершает покусы, волком выгрызает… когда от человека, как выразился Василич, разит. От Дениз в данный момент разило (неуместное слово!) так, что у Перелесова, не рискнувшего после текилы и темного пива освежиться, как она, шампанским, кружилась на соседней лавке голова.

Замирая от ужаса, он сполз на пол, шепча: «Верден хороший, хороший песик», закрыл грудью промежность сладко застонавшей подруги, еле вытолкал упиравшегося всеми лапами косматого наглеца за дверь. Тот, однако, не уходил, недовольно сопел на крыльце. Да чем он… кроме покусов… занимался на таможне и мясокомбинате, нехорошо задумался Перелесов, спихивая дверью Вердена с крыльца.

«Это было классно, — неохотно разлепила глаза Дениз. — Не знала, что русские так умеют…»

«Мы, русские, — перевел дух Перелесов, — все умеем!»

От Дениз мысли переодевающегося в номере перед походом в баню Перелесова плавно перетекли к другим подругам. Некоторые просквозили, как бесплотные тени перед взором посетившего Аид Одиссея. Потом они начали наполняться цветом и плотью, но как-то непоследовательно и избирательно.

Пограничным (это слово сейчас определяло в жизни Перелесова практически все) явился образ Эли — смешной, похожей на цыпленка, девушки, с которой он общался в давние контейнерные времена. Из какого-то свечного, иконного полусумрака, из-под надвинутой на лоб косынки на Перелесова уставились ее не то чтобы печальные, но исполненные необъяснимой мудрости глаза. Эля, служившая, если ему не изменяла память, экспедитором на Курской птицефабрике, словно знала некую, тоже не то чтобы печальную, но неотвратимую истину. Перелесов, в принципе, тоже знал, но он и Эля смотрели на нее с разных углов, а потому видели по-разному.

Истина заключалась в том, что мир давно превратился в бройлера, то есть в обреченную, предназначенную к съедению, утратившую видовые признаки птицу, которая никогда не выберется из металлической секции. Перелесов видел в бройлере не лучшего качества генномодифицированное мясо. Эля — изуродованную гормональными экспериментами Жар-птицу, Сирина, Алконоста, освещавших некогда земное небо, дарующих надежду падшим душам. Угол зрения Перелесова пластал бройлера, как поварской нож. Эля тянула из своего тихого свечного уголка протестующие руки к ножу. Но Перелесов при всем (а его не было) желании не мог отвести нож. Он знал, что бройлер, как и John Barleycorn, must die!

Большая квартира на Кутузовском проспекте, Пра в черепашьих очках, прогуливающаяся по набережной с разжалованным министром Щелковым вместо того, чтобы вытаскивать отца из театральной студии ЗИЛа, вонючий гастроном, где мать получала завернутую в качественную коричневую бумагу вырезку по номенклатурным партийным талонам, выпивающий на кухне, обижаемый властями отец, школа с грузинским классом, бодрая биологичка, воспитывавшая внука-негритенка по имени Иван, Авдотьев-старший (план, как отыскать младшего, пока скрывался в тумане нестандартных решений), сиреневый манекен, набережная Москвы-реки с выбитыми фрагментами чугунной ограды, вытянувшиеся вдоль вытоптанного газона фуры, стелящийся над набережной синий дым от спиртовок… Ушедшая жизнь вдруг налетела… лебедем, нет, бройлером! клюнула Перелесова в темя, затуманила глаза. Бройлер, определенно, не хотел идти под нож.

Следом за сумрачно-иконной Элей, вне всякой очереди, ожила аргентинка Грасиела, с которой он всего-то провел единственную (неполную!) ночь в отеле в Буэнос-Айресе.

Натянутое белье на большой, как ледовая арена, кровати в номере сильно пахло лавандой. Грасиела оказалась нетипичной латинос. Перелесову пришлось немало потрудиться, прежде чем лед на кровати растаял. Запах лаванды поплыл вверх. Грасиела, приложив палец к губам, шепнула Перелесову, что два дня назад клиента — бизнесмена из Уругвая — ночью в номере заели… вши. Этот идиот их сфотографировал, стал звонить из номера в Лондон, в Международную гостиничную ассоциацию. Те, естественно, сразу дали обратную связь. Сначала специально обученные coledivos его избили, вытащили сим-карты из всех смартфонов, на всякий случай сфотографировали с голым подростком, дали немного денег и переселили в полулюкс. А белье во всех номерах пришлось залить лавандой. Вши ее не выносят.