Читаем Новый Мир ( № 7 2010) полностью

И она для подтверждения своих слов помахала ломиком, которым всего-навсего переводила стрелку, но получилось это у нее опять же грозно и воинственно.

Рефлекторно он послушался — как всегда слушался людей, облеченных властью, хотя бы и регистраторшу в поликлинике или охранника на входе. Сиденье было нагрето его телом, а снизу еще шел теплый воздух. Оттого его, видимо, и разморило. Тетка в оранжевом жилете уже забралась на свое важное вожатое место и теперь сидела, подняв руки, точно пианист за миг до того, как бросить их на клавиши, всем своим видом показывая, что только и ждет, когда он уберется отсюда.

Он торопливо, боком слез со ступеней, и трамвай, словно только и дожидался этого, зазвенел и двинулся мимо, отбрасывая пятна света на мокрые рельсы и мокрый асфальт, — подсвеченная изнутри теплая коробчонка. Артемий Михайлович вдохнул сырой воздух, окутавший его, точно речная холодная вода.

Рельсы раздваивались и расплывались в сумерках, как бывает, когда нажмешь на глазное яблоко, фонари светили сквозь морось, причем один, как раз над головой Артемия Михайловича, внезапно гас и потом медленно, мигая, разгорался вновь. Это почему-то раздражало и мешало сосредоточиться.

Стемнело, как всегда в октябре, стремительно и глухо, прорехи в темных слоистых тучах, поначалу фарфорово-синие, прозрачные, гасли и сливались с тучами, морось все густела, и вообще хотелось домой. Для этого следовало вернуться назад, выйдя на правильные трамвайные пути и то ли сесть на подходящий трамвай и доехать до дома, то ли дойти пешком. Тут Артемий Михайлович понял, что не представляет себе, где оказался и насколько далеко от дома завез его трамвай. Тогда он вновь осмотрелся, теперь уже более внимательно.

Рельсы, плавно изгибаясь и распространяя вокруг себя слабое свечение мороси, уходили в широкие ворота, за которыми виднелись на темном фоне темные прямоугольники безоконных построек, однако предварительно они выбрасывали из себя как бы отросток, сворачивавший налево, в темную трубу переулка. Окружающее пространство нельзя было назвать улицей: вокруг громоздился самый настоящий хаос низких строений, темных глухих заборов с колючей проволокой поверху, непонятных пристроек и бытовок.

Фонарь опять мигнул, вызвав приступ головокружения. Лужи в трамвайной колее мелко дрожали, подбрасывая осколки света. Странный развороченный пейзаж оставался безлюден. Неприятное слово “промзона” само собой выступило на поверхность памяти — по окончании рабочего дня тут было пусто, как на Луне.