Читаем Новый Макиавелли полностью

Макиавелли не пощадил своего бывшего покровителя, Пьеро Содерини, гонфалоньера Флоренции, заявив, что тот «никогда не умел принять решение». Всякую проблему Содерини долго обдумывал, сопротивлялся там, где следовало уступить, и уступал там, где следовало сопротивляться. Сарказм Макиавелли вполне понятен: в 1501 году, будучи посланником при французском дворе, он месяцами ждал распоряжений Синьории (Флорентийского правительства), а Синьория все никак не могла выбрать политический курс. Французский кардинал Жорж д‘Амбуаз раздраженно заметил Макиавелли: «Мы не доживем до прибытия посольства из Флоренции» и зловещим тоном добавил: «Однако постараемся пережить других недоживших». Следующее обобщение Макиавелли обусловлено его личным опытом: «...осторожный государь, когда настает время применить натиск, не умеет этого сделать и оттого гибнет»[28]. В «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия» Макиавелли добавляет: «Слабоволие не дает государям принять решение в сомнительной ситуации; и до тех пор, пока сомнения не будут сметены жестокой, неотразимой силой, нерешительный государь ни за что не сделает выбор».

Предостережение столь же актуально для современных политических лидеров, сколь и для итальянцев XV века. По иронии судьбы, Содерини фигурирует в книге Гордона Брауна под названием «Доблесть: восемь портретов», вышедшей как раз перед его премьерством в 2007 году; впрочем, в брауновской подаче Содерини производит впечатление решительного человека. Перед необходимостью принять непростое решение сам Браун выслушивал куда больше советов, требовал куда более глубоких исследований проблемы и тратил куда больше времени. Неспособность действовать, похоже, была заразна — из ближайшего окружения Брауна ее не подцепил только Эд Болле. В 2000 году Тони высказал мнение, что Казначейством правил скорее Эд, нежели Гордон. И не погрешил против истины. Гордон действительно предпочитал перекладывать бремя решений на чужие плечи. В оппозиции, в тандеме с Гордоном, сам Тони играл аналогичную роль. Эд мог принимать неверные решения, но он их по крайней мере принимал, а не откладывал в долгий ящик.

Влияние Гордона на свое окружение временами просто потрясало. Все, кто с ним работал, уже через несколько лет кардинально менялись. Например, пока Эд Болле был ведущим журналистом «Файнэншл таймс», о нем отзывались как о приятном, милом молодом человеке. Но общение с Гордоном изменило его до неузнаваемости. Лично мне он напоминал Квинта Фабия из макиавеллиевских «Рассуждений», ибо Квинт Фабий попал под влияние тирана Аппия. Вот что пишет Макиавелли о Квинте Фабии: «Превосходный человек, он вскорости поддался ослеплению мелочным тщеславием; под пагубным влиянием Аппия добрый нрав его сделался дурным, сам же он совершенно уподобился Аппию».

Политики инстинктивно не скрывают вариантов действий и часто до последнего откладывают принятие решения, что весьма разумно. Госчиновники же порой толкают их на незрелые решения — а лучше бы не мешали взвешивать. Впрочем, взвешивание хорошо до поры до времени. Безлимитные колебания могут обернуться катастрофой, о чем Макиавелли и пишет в «Рассуждениях»: «где есть сомнения в выборе стратегии и где для выбора требуется доблесть, всегда видна неуверенность, если решение принималось человеком со слабою волей». Макиавелли полагал, что «решение, принятое с оглядкой и не вдруг, не менее вредоносно, нежели решение половинчатое и двусмысленное».

Справедливость данной максимы прекрасно иллюстрируется колебаниями Гордона Брауна относительно того, стоит или не стоит проводить выборы осенью 2007 года. Он лидировал в опросах общественного мнения, возглавил лейбористов; в нем видели замену Тони Блэру, изрядно поднадоевшему за десять лет правления. Гордон уже справился с парочкой переломных моментов, но тут задача была посложнее. Его ближайшие помощники, Эд Болле и Дуглас Александер, настаивали на внеочередных выборах не только в частных беседах с Гордоном, но и через газетные статьи. Старейшины лейбористов во главе с Джеком Стро советовали соблюдать осторожность. Гордон разрывался. Партийная машина завелась и тронулась, а Гордон все не мог решиться.