Пять дней спустя в министерстве иностранных дел, действительно, получилась телеграмма о том, что русское правительство, в виду голода в стране и предстоящего плохого урожая, в настоящем году вынуждено запретить вывоз ржи, пшеницы, кукурузы и клевера из всех портов России и Финляндии.

Тидеман рассчитал верно.

Жатва зреет

I

Иргенс издал свою книгу. Этот скрытный человек, так мало посвящавший других в свои планы, выпустил, к общему удивлению, миленький сборник стихотворений как раз в самый разгар весны. Вот так сюрприз! Прошло уже два года с тех пор, как его драма увидела свет, и вдруг оказывается, что он провёл это время не в праздности, а сочинял одно стихотворение за другим, переписывал их и складывал в ящик. А когда их накопилось порядочно, он сдал их в печать. Вот как должен вести себя гордый человек. Никто не мог бы превзойти Иргенса в изящной скромности.

Книга его уже красовалась в окнах книжных магазинов, о ней говорили, она должна была возбудить большое внимание. Дамы, прочитавшие книгу, были очарованы нежной страстностью любовных стихов. Были в ней и мужественные слова, полные смелости и силы, стихи, воспевавшие право, свободу, обращённые к королям — он не щадил даже королей! Он осмеливался говорить о вавилонских царях и блудницах, осмеливался противопоставлять величественное «нет» тысячеголосому «да», он чуть ли не называл всех по именам!

Но Иргенс, как и раньше, мало обращал внимания на общее восхищение, которое встречало его, когда он появлялся на проспекте. Боже мой, если находятся люди, которым доставляет удовольствие глазеть на него, на здоровье! Он был и оставался равнодушным к вниманию толпы.

— Нужно сознаться, что ты, братец, большой хитрец, — сказал даже актёр Норем, встретив его на улице. — Ходишь себе, как ни в чём не бывало, не говоришь ни слова, а потом бросаешь нам в самый нос этакий факел и опять притворяешься, будто ничего и не произошло. Немного найдётся людей, которые сумели бы выкинуть такую штуку.

Адвокат Гранде и теперь не мог удержаться, чтобы не поважничать, и сказал, смеясь:

— Но у тебя есть враги, Иргенс. Я говорил сегодня с одним человеком, который никак не мог увидеть никакого подвига в том, что ты издал маленькую книжку по истечении двух с половиной лет.

Тогда Иргенс ответил гордо:

— Я считаю честью писать мало. Дело не в количестве.

Но потом он всё-таки спросил, кто был этот враг.

Он не страдает чрезмерным любопытством, и всем ведь известно, как мало он придаёт значения мнению людей о себе. Но всё-таки это не Паульсберг?

— Нет, не Паульсберг.

Иргенс пробовал догадаться ещё несколько раз, но гордец Гранде не захотел выдать имени. Он сделал из этого тайну и мучил Иргенса сколько возможно.

— Оказывается всё же, что ты не так то уже неуязвим, — сказал он и захохотал во всё горло.

Иргенс презрительно пробормотал:

— Чепуха!

Он, видимо, был сильно заинтересован, кто этот человек, этот враг, пожелавший умалить его заслугу. Если это не Паульсберг, то кто же? Кто же совершил сам нечто необыкновенное за эти два с половиной года? Иргенс никого не мог припомнить, среди молодых он был, безусловно, единственным. Но вдруг у него мелькнула мысль, и он сказал равнодушно:

— Как я уже сказал, мне совершенно безразлично узнать, кто этот чудак. Но если это — деревенщина Кольдевин, то Господи, Гранде, как ты можешь помнить и повторять слова такого субъекта! Но, впрочем, это, конечно, твоё дело. Человек, который носит грязную гребёнку и сигарный мундштук в одном и том же кармане! Ну, мне надо спешить, до свиданья пока.

Иргенс продолжал путь. Если враг только этот лесной дикарь, то опасность невелика... На душе у него снова посветлело, он раскланивался с встречавшимися знакомыми и имел очень довольный вид. На минуту его рассердило, что за спиной его злословили, но теперь это прошло, нельзя же было сердиться на этого старого чудака.

Иргенс хотел пройтись по гавани, чтобы успокоиться

Этот глупый разговор о его книге был для него, в сущности, невыносим. Неужели начнут молоть всякий вздор о двух с половиной годах работы и о количестве поэзии? Тогда книга его провалится, это не увесистая книга, она не весит столько, сколько любой из романов Паульсберга, — и слава Богу!