Читаем Новые мифы мегаполиса полностью

Крошечная, как шкатулка, комната была наполнена особым сумеречным светом, словно инопланетной водой. Это был час призраков и духов, струящихся вокруг и вне, невидимых, но странным образом бросающих блики на стены, кресло, стеллаж, топчан… Открытая дверь казалась порталом в иной мир, белая краска слабо флюоресцировала, ловя нездешний отсвет.

Джер затаил дыхание, чтобы не спугнуть себя.

Еще чуть-чуть, и он будет знать, как рисовать это ощущение. Свет ниоткуда, тени невидимок… прозрачная густота воздуха… Сияние — белое, но лиловое… Слова не имели смысла, смысл был в его глазах, на дне колодцев его зрачков. Джер видел смысл, его не получалось назвать вслух, но можно было попытаться… попробовать…

Джер вскочил. Здесь! Должно быть! Что-то, на чем… Неважно что!

Ведомый инстинктом, как охотничий пес, он отодвинул кресло — и там, в потемках под стеллажом, почти на ощупь нашел стопку листов а-третьего формата… бумага была темно-кремовая, плотная, шероховатая… ооо, богатство! У Джера защекотало на языке, такая была бумага… И уже веря в свое счастье, он безошибочно сунул руку еще глубже, в неизвестность и пыль, и — ликующий — вынул коробку с пастельными мелками! Экстаз!!!

Теперь он не торопился. То, что пришло, никуда не уйдет. Понимание вечно. Он закрывал глаза — и видел, он открывал их — и продолжал видеть.

Бережно и не спеша Джер положил мелки на полку, бумагу — на кресло. Поднялся с колен.

Сумерки тем временем стали гуще, зачернилились.

Надо было включить свет, но он медлил, прислушиваясь к себе.

И вдруг — внезапно, в единый миг — еще одно зрение открылось у Джера. Как приходит к бегущему второе дыхание, так у Джера словно второй раз открылись уже открытые глаза. Или — как ныряльщик без маски размыкает веки, и ему является непривычный мир.

Кто-то лежал на топчане. Вот что увидел Джер.

Прежде не было важным — сейчас вдруг прорезалось.

Комната стала другой. Обрела новый центр.

Человек был посредине ее.

Джер — сбоку, наблюдал, вынесен за скобки.

Человек пошевелился. Откинул покрывало. Сел.

Девушка.

Светилось в полумраке нежно-фарфоровое тело.

— Ты… — прошептал Джер.

Он был уже рядом, хотя не помнил, чтоб двигался. Впрочем, это очень маленькая комната. Два шага — и он совсем близко.

Девушка подняла взгляд, посмотрела на него.

Посмотрела…

В него.

— Ты! — сказала она утверждающе.

Она была Джер.

Она узнала его.

Он узнал ее.

Джер узнали себя.

— Я, — сказали Джер.

Вселенная вздохнула и отвернулась, ненужная.

Джер был наг, и Джер была нага, и нагота их не имела значения, но несла смысл. Они вошли друг в друга как в теплую реку, и волны любви подхватили их и повлекли, раскачивая, вниз, вниз, вниз по течению и вынесли в океан, и шумный прибой швырнул их на берег и накатился еще, и еще, и схлынул…

Шершавый топчан был знакомым, родным, уютным. Джер потянулся, уперся ладонями в стенку… это уже было с ним, сегодня, недавно, давно, в предыдущей жизни, мгновение назад. Пол холодил ступни.

На сей раз Джер точно знал, где мелки и бумага.

Слова окончательно стали лишними. Даже слово «я», даже слово «ты» — неуклюжие, громоздкие как динозавры, безнадежно вымершие за ненадобностью.

Джер шагнул сквозь портал двери в прихожую. Она-Джер скользнула мимо него, зажгла свет в кухне, смахнула со стола крошки. Джер опустил на стол стопку бумаги, потянул к себе верхний темно-кремовый шероховатый лист.

Мимолетно отметил, что она-Джер взяла красный мелок, это хорошо, потому что ему нужен лиловый…

Понимание в нем окрепло и обрело статус сообщения.

«Я хочу сказать», — подумал Джер — и провел первую линию.

Штрихи ложились с безошибочной неровностью.

Он был бог рисуемого мира. Он был всё. Он не мог ошибиться.

Джер сотворил сиреневые сумерки, заключенные в сложный объем комнаты — замкнутый и распахнутый одновременно. Плоскость топчана перечеркивала комнату, являя свой истинный смысл в мире вещей — служить опорой. Два силуэта, мужской и женский, держась за руки, повисли над плоскостью, под углом к ней. Ну разумеется, они могли летать. Они всплывали к потолку в воздухе, напитанном цветом…

Джер взял другой лист.

Сегодня он легко рисовал воздух, разноцветный, любой — наверное, потому, что времени не существовало здесь и сейчас, и воздух перестал быть мимолетен, позволил себя рассмотреть. В нем недвижно танцевали призраки, сверкающие с изнанки, матовые на поверхности. Теперь Джер понял, как они отбрасывают блики, будучи невидимы и не будучи вовсе… Понял — и наполнил воздух искрящимися гранями. Он мог всё.

Только пространство не давалось рисовать себя — бумага не вмещала больше четырех измерений, а Джер видел больше.

Он взял еще лист. И нарисовал дверь.

Пространство физики распахнулось в пространство символа.

Джер нарисовал дверь закрытую: неизвестность, тайна.

Нарисовал дверь приоткрытую: возможность, обещание.

И дверь распахнутую, из которой струится сияние: постижение, переход.